Никита ЕЛИСЕЕВ

МАРДУК

 

Танки остановились у окраин.

Мардук не разрешил рушить стальными гусеницами руины, чуть припорошенные снегом, и чудом сохранившиеся деревянные домики, из труб которых, будто в насмешку, курился идиллически-деревенский дымок.

Танки, оружие древних, остановились у окраин.

Солдаты в черных комбинезонах, в шлемофонах входили в сдавшийся город.

Мардук стоял у своей машины.

Из этого города он бежал пять лет тому назад.

Пенсне Мардука поблескивало на солнце.

— Ну-ка,— повернулся он к директору внешней охраны,— долбани мою любимую.

— Есть! — коротко бросил директор и дал резкую отмашку рукой: дескать, начали! Тронулись...

В воздухе сначала зашипело, как бывает всегда, когда ставят иглу граммофона на старую, заезженную донельзя пластинку; вслед за тем полилась песня.

— Хорошо,— кивнул Мардук, растроганный и умиленный,— хорошо...

— Бананы ел,— пел женский низкий голос,— пил кофе на Мартинике, курил в Стамбуле злые табаки...

Мардук-воитель, научившийся убивать людей раньше, чем любить женщин, Мардук-узурпатор, в черной папахе, белой ворсистой шубе с когтями по подолу и на рукавах, в ослепительно черных сапогах, слушал свою любимую песню.

— Я пойду в город,— сказал он наконец директору внешней охраны.

Директор пожал плечами:

— Я бы советовал вам взять кого-нибудь из стражи.

Мардук поправил пенсне.

— Не откажусь.

— Седьмой! — выкликнул из слонявшихся неподалеку охранников директор угрюмого верзилу.— Пойдете с Мардуком.

Мардук уже шел в город, в его разваленные, размятые улицы. Следом за ним припустил охранник.

— Гей,— не оглядываясь, бросил Мардук,— когда кончится эта песня, поставишь “Горочку”.

Он щурился от солнца. Где-то здесь, на одной из улиц, в которые входит, вваливается сейчас его солдатня, жила Лена и жил Ионафан.

Жила? Жил? А может, и сейчас живут? Вот было бы любопытно зайти.

Мардук шел по бывшей улице меж двух рядов руин; за ним еле поспевал охранник.

“С ума сойти,— думал Мардук,— я как будто запретил себе о них думать после того, как привезли из тюрьмы истерзанную, полуживую Лену, и после того, как отдал строжайший приказ: ни в коем случае...”

Мардук остановился.

Толпа солдат деловито и весело топтала ногами какого-то шпака; вырванная из рук его берданка валялась неподалеку.

— Вот, полюбуйся,— довольно громко сказал Мардук запыхавшемуся, чуть было не налетевшему на него охраннику,— они еще считают себя представителями великой народной армии. Какое зверство, какая гадость!

— Пошел вон,— посоветовал один из солдат,— не на политзанятиях...—

И тут же осекся, узнав Мардука.

Толпа распалась, освободила проход, по которому Мардук прошел к хрипевшему, недотоптанному человеку.

— Он стрелял в нас,— буркнул кто-то из солдат, но Мардук не обратил на эти слова никакого внимания.

Он нагнулся над пострадавшим, аккуратно, стараясь не запачкаться, взял за локоть. Охранник, поняв жест Мардука, помог пострадавшему подняться на ноги.

— Мы не красные,— тихим голосом начал объяснять Мардук,— мы не издеваемся над пленными. Попался с поличным — ведите в штаб, в отдел внешней охраны, расстреляйте в конце концов, но пытать! Издеваться! — Мардук предостерегающе поднял руку в черной лайковой перчатке.— Ни в коем случае... Многие,— человек покачивался и хрипел,— многие,— невозмутимо продолжал Мардук,— полагают, что, мол, война все спишет, что, мол, взаимное ожесточение... Так вот запомните: не спишет, но подчеркнет, выделит! — Мардук коротко рубанул воздух рукой.— Взаимное ожесточение! Так не поддавайтесь же ему. Будьте людьми не только на политзанятиях, но и после тяжелого, кровопролитного боя...

В воздухе зазвучала иная, веселящая, томящая душу Мардука, старая

песня:

— Вот кто-то с горочки спустился, наверно, милый мой идет, на нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет...

Солдаты слушали Мардука и песню, опустив головы.

Мардук обернулся к окровавленному, вымазанному черной жижей чело-

веку.

— Фамилия?

— Ишан...— человек перевел дыхание,— кулиев.

Солдаты недовольно зароптали.

Мардук поморщился и сделал знак рукой. Ропот стих.

— Так ты еще и инородец,— насмешливо сказал Мардук и резко, зная, как вздрагивают от такого вопроса, спросил: — Национальность?

— Какое...— начал было избитый.

— Национальность? — четко повторил свой вопрос Мардук.

— Тат,— сказал избитый.

— Тат,— улыбнулся Мардук,— тат, да не тот.

Солдаты гоготнули.

— Ясно,— сказал Мардук и оборотился к солдатам: — Кто тут расстраивался, что не на политзанятиях?

— Сидорчук, Сидорчук,— зашумели солдаты.

— Ну-ка, ну-ка,— Мардук упер руки в боки,— давайте сюда этого Тараса Бульбу... В честь победы, так и быть, никаких санкций, но полюбоваться на него стоит.

Солдаты вытолкнули под ясные очи Мардука скромно потупившегося Сидорчука.

— Солдат! — позвал Мардук.— Какого батальона?

— Непобедимых львов,— сумрачно буркнул Сидорчук.

— Врешь, врешь,— вскричал Мардук и даже ногой притопнул, подражая своему любимому полководцу,— лгун хуже немогузнайки! Подлых шакалов, а не благородных львов, шакалов, издевающихся над пленными! Солдатскую книжку!

Сидорчук расстегнул черный комбинезон, достал из нагрудного кармана солдатскую книжку.

Мардук неспешно полистал ее страницы, размахнулся и с силой ударил Сидорчука по лицу.

— Дрянь,— сказал Мардук,— дрянь! У тебя есть награды за Вязов, за Хлынов, ты недостоин этих наград. Мерзавец. Вот,— Мардук указал на Ишанкулиева,— заберешь этого тата и дотащишь его до госпиталя внутренней охраны. Скажешь: распоряжение Мардука. Я проверю. И если хотя бы волос упадет с его головы, хотя бы волос...— Мардук протянул Сидорчуку книжку.

Солдаты разбредались. Сидорчук потащил Ишанкулиева. Мардук и седьмой охранник пошли по улице меж двух рядов руин.

— Видишь,— сказал Мардук, довольно щурясь,— а лет через дцать этот тат помянет меня в своих мемуарах. Думай о памяти благодарных потомков.

Мардук остановился, огляделся. Вывезла же кривая! Он узнавал в скопище руин поворот на улицу Македонского.

Мардук пошел налево.

— Мардук,— услышал он за спиной,— э... Ваше сиятельство, эт... господин координатор...

Мардук обернулся.

Седьмой топтался на одном месте.

— В чем дело?

— Э...— сказал седьмой,— ну... я жил здесь.

— И я здесь жил, в чем дело?

— Ну, это...— мямлил седьмой,— здесь лучше зря не ходить... Ну, очень злые собаки...

Мардук в изумлении поправил папаху, подошел к охраннику.

— Я не понял тебя, товарищ,— мирно спросил,— ты что, собак боишься?

— Да,— честно признался седьмой,— боюсь.

Мардук расстегнул нижнюю пуговицу шубы, достал из кармана галифе портсигар и поинтересовался:

— Кого же ты еще боишься, воин?

— Всех,— не смущаясь, объяснил охранник,— я всех боюсь. Потому и во внешнюю охрану подался. Я трус.

Постукивая папиросой о портсигар, Мардук подвел итог беседе:

— Ты умом треснулся, воин. Швейк тоже мне выискался. Правду-матку он режет, видали вы... Собак боится, а Мардуку про это сказать не испугался, а ну, марш вперед, за родину, за Мардука — и ни шагу назад перед Бобиком в гостях у Барбоса. Пистолет у тебя есть?

— Так точно,— сказал оторопевший охранник,— есть.

— Умеешь им пользоваться?

— Ну,— замялся охранник,— не очень...

— То есть как это не очень,— оторопел Мардук,— не умеешь, что ли?

— Нет,— начал объяснять охранник,— я в основном, ну, по акциям, чтобы, значит, в затылок, а если собака, ну, и прыгнет...

— Марш вперед! — угрожающе произнес Мардук.— Акционер, понимаешь. Развелось вас, захребетников, бездельников, во внешней охране, перешерстить, мать вашу, всех давно пора... Марш.

Охранник, вздохнув, тронулся вперед.

“Чего ради я поперся по этой улице? — раздраженно думал Мардук.—

Ионафан наверняка давно за границей, оттуда руководит борьбой, а Ленка не выжила, сдохла. Когда ее привезли из тюрьмы,— он передернул плечами,— даже уж на что видавший виды директор и тот...”

Мардук снял пенсне. Мир моментально потерял пугающую стереоскопическую четкость, расплылся радужными, веселыми цветными пятнами.

— Стой,— сказал Мардук седьмому,— принимай боевое крещение.

Это был двор Елены. Двор Ленки и ее с мамой домик.

Как он уцелел? Но уцелел, и из трубы вился дымок, а по заснеженному пространству двора гулял волкодав. Оставалось только проверить, Лена в доме или кто другой.

Волкодав остановился и оскалил желтые клыки.

Охранник неуверенно посмотрел на Мардука.

— Застрелить? — тихо спросил он.

Мардук пожал плечами.

— Я в принципе — против убийств. Если можешь договориться с ним — договаривайся, но мне нужно пройти к этому дому.

Охранник отворил калитку и вошел во двор.

Мардук оперся о забор.

Сдержанно рыча, медленно, неприметно набирая скорость, волкодав шел к охраннику.

В окне домика качнулась занавеска.

— Ленка,— весело позвал Мардук,— это я, Мардук. Уйми своего Рекса.

Рывком распахнулась форточка, и резкий женский голос вылетел в заснеженный палисадник вместе с клубами пара:

— Порви им глотку, Рекс! Убей их! Фас!

Охранник успел вытащить пистолет и даже нажать на курок. Но это ему не помогло. Мардук отворил калитку, прошел по дорожке, перешагнул через катавшихся по снегу Рекса и охранника и, сделав еще несколько шагов, оказался у самого окна Лениного домика.

Мардук стукнул в стекло костяшками пальцев.

— Лена,— сказал он довольно громко,— не дури, закрой форточку, ты выстудишь дом, а я не начальник по снабжению — всего только великий координатор и — не менее великий полководец, дров я тебе достать не смогу. Закрой форточку и открой дверь. Мне надо с тобой поговорить.

Занавеска откинулась, и в окне показалась Елена.

— У тебя есть совесть? — спросила она.

Мардук приблизил лицо к окну и громко крикнул, оставляя следы своего дыхания на стекле:

— Нету у меня совести, Ленка, слышишь, нету!..

За спиной Мардука орали охранник и Рекс, старавшиеся загрызть друг друга. Мардук поморщился и, не поворачиваясь, попросил:

— Потише нельзя?

— Сейчас... потише, потише... сейчас,— прохрипел мало что соображавший охранник.

— Стыд у тебя есть? — продолжала допытываться Елена.

— Слушай, перестань,— обиделся Мардук,— лучше скажи: Ионафан с тобой?

— Подонок! — прокричала сквозь стекла Елена.— Ты ведь посадил меня в тюрьму!

— Хо,— Мардук хлопнул себя по бокам руками,— хо! Вот это мне, честное слово, нравится. А куда я тебя должен был посадить, дорогая? Здесь-то моя совесть чиста. Через линию фронта в столицу Мардука собирается любовница оппозиционера, с чужим паспортом приходит к великому координатору на прием... Интересно, что я должен был сделать? Что?! Да я, если хочешь знать, спас тебя.

— Спас? — выкрикнула Елена.— Спас? Тварь! Ты что, не знаешь, что со мной делали в тюрьме? Как я жива осталась, до сих пор...— Елена замолчала.

— Да,— согласился Мардук,— я сам удивляюсь.

— Подонок,— повторила Елена тихо, так что Мардук догадался об этом только по движению ее губ,— подонок,— повторила она громче.

Мардук расстроился.

— Вообще,— сказал,— при чем здесь я? При чем здесь мы? Трамвай устроили, заметь, не тюремщики, а те, кто захватил тюрьму... Ленка, не дури, открой дверь. Там договорим.

Лена отвернулась, задернула занавеску.

Мардук пошел вдоль стены домика к двери. Он приминал каблуками недавно выпавший снег, оставлял в пушистом, мягком, белом твердые продавленные следы.

Дверь распахнулась.

Мардук остолбенел.

На пороге стоял робот-убийца.

— Вот те на,— обиженно сказал Мардук,— как же тебя в тюрьму-то не посадить? Я к тебе с открытым сердцем, с распахнутой душой, а ты мне — железяку с прямой наводкой.

Робот помигал зеленоватой лампочкой. Мардук опасливо оглянулся. Позади все еще катались по снегу Рекс с охранником.

“Ну, да все равно,— сообразил Мардук,— если долбанет, то лучик и до них достанет”.

Робот-убийца был оружием древним — поновее, чем танки, но все же древним — и потому с совершенно убойной силой. Хряпнет, не разбирая...

— Леночка,— попросил Мардук,— убери ты своего железного дровосека. Я ж без никого. Сама видишь... Этот,— Мардук кивнул в сторону охранника и Рекса,— собаколов... не в счет. Больше для солидности и смеха, чем для охраны. Сдвинь антропоида — дай пройти человеку.

Робот замигал красной лампочкой.

— Ладно, ладно,— Мардуку сделалось не по себе,— я уйду, уйду, скажи только, где Ионафан,— и все. И я отваливаю.

Во лбу робота загорелась нестерпимым светом огромная матовая белая лампа, подобная далекому солнцу в зимнем синеющем небе.

“Все,— подумал Мардук,— все... Отыгрался в казаки-разбойники,— и тут же удивился тому, что одновременно с этой отчаянной мыслью холодно и бесстрастно отметилось: — А роботов им Емелька поставлял, наверное? Кто ж еще? Ворюга”.

Ленка, по-видимому, медлила нажимать кнопку, и Мардук решился использовать последний шанс.

Когда-то, в годы шальной юности, Емелька разъяснял Мардуку: “Ну а коли попался — не беги... Ён достанет. Если поспеешь — звездани промеж глаз, по фонарю. Сильно звезданешь, ён, может, испортится. Чихнет так и остановится. Ну а несильно... Пиши пропало. Рванет так...”

Результата своего удара Мардук никак не ожидал.

Робот кракнул, осел и как-то нелепо и быстро рассыпался, даже без особого грома.

Мардук радостно рассмеялся и перешагнул через его останки.

Елена отступила назад, прижалась к стене.

Мардук поднял с пола ржавый болт.

— Это вас что, Емелька снабжает? — весело спросил он.

Ленка молчала.

Мардук прошел в комнату и притворил дверь.

— Вот гад,— так же весело продолжил он, подбирая белую ворсистую шубу и усаживаясь на стул.— Ворует со склада державное имущество, загоняет мирным гражданам.

— Вам не жарко? Не взопреете в шубе? — спросила Лена.

— А,— Мардук махнул рукой,— не взопрею. Спасибо за заботу. Я говорю: гад Емелька! Добро бы хорошее имущество продавал, а то списанных перержавленных роботов-убийц.

— Емельяну Ивановичу,— докторально сказала Елена,— негде достать хороших роботов. Спасибо и на этом!

— Те-те-те,— начал было Мардук, но тут на улице щелкнул выстрел.

В дверь постучали.

— Да-да,— сказала Елена.

Дверь скрипнула.

Елена в ужасе поднесла руки к лицу.

— Справился? — не оборачиваясь, поинтересовался Мардук.— Придушил лютого врага? Или ворог вырвался и убежал?

— Простите... великий координатор,— с трудом выхрипнул искусанный в кровь охранник,— у вас индпакета не найдется?

Мардук лениво повернул голову.

— Что,— тихо спросил он,— покусали? — И добавил с мстительным странным чувством: — Это тебе не из нагана в затылки безоружным шарашить.

— Подонок,— выдохнула Елена,— он ведь выполняет твои приказы. Подите сюда, у меня есть бинты и йод. Я обработаю раны.

Мардук снял папаху, хлопнул ее на стол, потом сдернул запотевшее пенсне, стал его протирать.

— Приказы,— Мардук хмыкнул,— мои приказы... А зачем он их выполняет? Иди, иди! — Он махнул рукой застрявшему на пороге охраннику.— Иди к гуманистке, она тебе поможет.

Охранник вошел в комнату, плотно закрыл дверь и, осторожно обходя Мардука, побрел к Елене.

— Видали? — Мардук вздел на нос пенсне.— Нашли крайнего. Мои приказы. Приказ приказом, но всегда есть тот, кто с готовностью,— Мардук поднял руку в черной лайковой перчатке,— с радостью его выполнит. Вот прикажи я ему: застрелись! — он ведь сто отговорок придумает, прежде чем возьмется выполнять такой приказ, забюллетенит, паскуда,— Мардук зевнул.— А скажи: застрели! — и застрелит, сукин кот...

Мардук заложил руки за голову, вытянул ноги в черных глянцевитых сапогах на полкомнаты.

Елена перевязывала покусанного охранника; скосив глаза на Мардука, она спросила:

— Не холодно в сапожках по морозцу?

— Нет,— спокойно ответил Мардук,— яловые и портянки хорошие, байковые. Не холодно.

— Что же мне,— буркнул охранник,— не выполнять теперь ваши при-

казы?

— Я те не выполню,— пообещал ему Мардук,— я те не выполню!.. Через два перехода Космква, пойдешь в штурмовых колоннах. Видали вы... пацифиста? Махатма Ганди выискался. Ишь...

Охранник вжал голову в плечи.

— Ленка! Ты его кончила обрабатывать?

— Да,— сказала Елена.

— Тогда пошел вон на улицу! И сиди там смирно, сторожи нас, а то гляди: к другому псу пошлю на бой кровавый, святый и правый. Марш!

Охранник заспешил к двери.

Елена уселась на стул, вытянула руки, коснулась пальцами папахи. Мардук увидел, как перекорежены, изуродованы ее пальцы, и покраснел.

Охранник закрыл дверь и остался на улице, во дворике, рядом с убитым псом.

— Как они тебя не убьют! — сказала наконец Елена.

— Не волнуйся,— довольно хмыкнул Мардук,— я из истории знаю: таких, как я, не убивают. Убивают слабых. Или очень плохих, или очень хороших.

А я — в самую меру.

— Да уж,— улыбнулась Елена.

— Ты, — продолжил Мардук,— знаешь, что им нужно? Если святой, то — мертвый, если живой — то бандит... Мертвому святому они молятся, мертвого бандита пинают ногами — и наоборот. Ясно?

— Ты плохого о нас мнения,— тихо сказала Елена.

— А причем здесь ты, или Ионафан, или Емелька? Даже Емелька? — Мардук пожал плечами.— Отщепенцы поганые, нечего примазываться к великому народу.

Елена покачала головой.

— Ты редкая сволочь, Мардук. Редкая...

— Ленка,— Мардук прижал руки к груди,— Ленка... Я вижу: ты зло на меня держишь. И зря. Вот ей-же-ей, зря... Ну, приперлась ты от Ионафана, куда мне было тебя девать? В тюрьму или на плаху. Третьего-то не дано. Выпусти я тебя, — так либо мои укоцали бы, либо твои...

Елена поглядела на Мардука.

— Интересно,— сказала она,— так ты думаешь, меня Ионафан прислал?

— А кто же? — несколько даже опешил Мардук.

Елена криво усмехнулась, потом заговорила:

— В тюрьме меня ненавидели. Все помнили, что я твоя жена.

— Вот-вот,— Мардук закивал головой,— именно, именно. Зверье-с, форменное зверье, покуда бич не свистнет.

— Так это же вы,— вздохнула Елена и сцепила искореженные, недоломанные, не додавленные каблуками пальцы на колене,— довели до зверства своими бичами. Это же вы круг-кружочек начертили: бич — вырвавшийся из-под бича зверь — бич — вырвавшийся...

Мардук замахал руками.

— Хватит, хватит! Лучше скажи, где Ионафан.

— Ионафан? — Елена снова странно посмотрела на Мардука.— Ты что, не знаешь, где Ионафан?

— Нет,— честно признался Мардук,— не знаю.

— Ну,— покачала головой Елена,— и плохо же твои Пинкертоны работают, Мардук Великолепный... Пойдем, покажу тебе Ионафана.

Мардук задохнулся от радости. В это он не мог поверить. Ионафан остался. Не сбежал! И он увидится с Ионафаном!

Елена собиралась.

— Лен,— сказал Мардук,— я тебя спрошу... Охранника брать?

— Бери,— пожала плечами Елена.— Бери, если боишься. Впрочем, он же у тебя для смеху, для солидности?

— Нет,— развеселился Мардук,— он прошел боевое крещение. Он теперь воин.

Вышли во дворик, где тосковал, переминался с ноги на ногу охранник. От нечего делать он привязал к шее задушенного им пса бельевую веревку.

Елена посмотрела на оскаленную мертвую морду и закусила губу.

— Я замечал,— сказал Мардук спокойно,— женщины много жестче мужчин.

— Оставь свои заметки при себе,— сухо посоветовала Елена.

Мардук вынул из кармана огромную круглую печать, опустил ее в снег на секунду, а затем придавил к двери.

— Все,— сказал он,— будешь, Еленушка, как у Бога за дверьми. А если, не дай Бог, ваши придут, дверь с петель снимешь или у Ионафана другую печать выпросишь.

— Идешь? — Елена взялась за штакетину калитки.

— Иду, иду,— заторопился Мардук.

В городе постреливали. Виднелись черные комбинезоны мардуковых солдат сквозь голые палисадники и свежие, чуть присыпанные снегом развалины, но на улочку Александра Македонского, где жила жена Мардука, любовница Ионафана Елена, геройское войско как-то не сворачивало. Может, действительно боялись собак?

Охранник плелся следом за Еленой и Мардуком, тащил на веревке убитого Рекса.

— Тебе что,— спросил Мардук,— жалко с военным трофеем расстаться?

— Оставь его,— посоветовала Елена,— он других собак отпугивает. Лучше прикажи ему схоронить Рекса. Ладно?

— Ин быть по-твоему,— Мардук махнул рукой,— миловать так миловать. Собаколов, слышал, что хозяйка Рекса сказала? Вернемся с прогулки — она тебе покажет место, схоронишь пса. Понял?

— У меня есть мини-скрепер,— сказала Елена.

— Емелька надыбал? — деловито спросил Мардук.

— Емелька,— сухо и недовольно согласилась Елена.

— Спасибо, не надо,— сказал Мардук,— с Емелькиным товаром уже ознакомлены... Мне самокопы не нужны.

— Как знаешь,— протянула Елена.

Они свернули в тупичок Бодлера, здесь кончался город, далее тянулось белое безлесое пространство, пруды и сразу за ними — просматриваемая насквозь дубовая роща. Каждое бочкастое, растопыренное дерево на особицу, отдельно, застыло недвижно, каменно.

Мардук не любил дубы. В этих деревьях были надутость, туповатость, полное отсутствие гибкости. Мардук любил ивы.

Елена шла по белому снегу, не разбирая дороги. Впрочем, снегу было немного. То был первый снег.

Мардук приотстал немного и шепнул на ухо охраннику:

— Ты останься в стороне. Но если услышишь... ну, словом, вытаскивай пистолет и на помощь.

Они входили в рощу.

— Скоро? — поинтересовался Мардук.

— Да уже пришли,— сказала Елена.

— Тогда подожди здесь... собаколов,— обратился к охраннику Мардук.

Охранник остался ждать. С неба падали редкие снежинки и не таяли на шерсти собаки.

Елена прошла совсем немного и остановилась у небольшого бугорка.

Мардук старался не догадываться о том, что это за бугорок.

— Здесь,— тихо сказала Елена.

— Где? — так же тихо спросил Мардук.

Елена присела на корточки перед бугорком.

— Здесь — Ионафан,— повторила она и посмотрела на Мардука.

— Разбудите,— глупо сказал он и, только тогда поняв, куда привела его Елена, как был, в белой ворсистой шубе с клыками по подолу и по рукавам, лег на бугорок лицом в снег, глазами в пенсне — в снег...

— Мардук,— сказала Елена и положила руку на его вздрагивающую спину, на белый мех, на который падал и не таял снег,— Мардук Великолепный.

Он повернул к Елене лицо, мокрое от растаявшего снега. Снег тек по стеклышкам пенсне, и мир расплывался сквозь эти стекла.

— Кто его убил? — спросил Мардук.

Он не отдавал такого приказа.

— Кто его убил? — повторил Мардук.

— Он сам,— сказала наконец Елена,— сам, когда узнал, что я в тюрьме.

Мардук рывком поднялся на ноги:

— Что ты мелешь? На что он рассчитывал? Это был лучший вариант.— И тут же прервал себя, пораженный догадкой: — Ты... сама? Он не знал? Ты сама сорвалась?

— Да,— сказала Елена,— сама.

— Дрянь! — Мардук размахнулся и ударил ее ногой.— Мерзавка! — Елена упала и привычно спрятала голову в руки, подставила под удары спину.— Сука,— орал Мардук,— Фанни Каплан нашлась. Шарлотта Корде, спасительница отечества! Ты его убила, ты, ты... С вас волосинки бы не упало, я бы выслал его за рубеж — и все... Дура! Дура! — Мардук перестал бить Лену, остановился тяжело дышащий, всхлипывающий.— Дура! — Дрожащими руками он снял пенсне, кулаком стал утирать слезы.— Ты разве не знаешь? Это был единственный... кого я любил.

Из-за кряжистого дуба высунулся охранник.

— Простите,— он сжимал пистолет в руке,— я слышал шум, ничего?

— Ничего, ничего, милый,— шмыгнул носом Мардук,— сходи постой на краю дубовой рощицы. Твоя помощь не требуется.

Елена поднялась, отряхнулась.

— Вот оно как,— сказала она,— вот оно что, а я думала, ты никого не любишь, Мардук.

— Ты у него была — один свет в окошке,— жаловался Мардук,— я этого не знал, но ты-то должна была знать. На кой ты сорвалась ко мне? Родину освобождать? Далась тебе...

Мардук замолчал, завсхлипывал.

Елена прислонилась к стволу дерева, сухому, пыльному.

— Я ведь любила тебя когда-то, Мардук.

— Уйди, Ленка,— попросил Мардук,— уйди. Дай мне побыть одному.

Елена пожала плечами и пошла прочь.

Мардук недолго стоял один. Он услышал недалекий выстрел, словно резкий хлопок, подумав, шмыгнул носом, водрузил на нос пенсне, поправил папаху и заспешил из рощи.

Ленка лежала, ткнувшись головой в снег. Охранник засовывал пистолет в карман.

— Я подумал,— неловко улыбаясь, сказал он,— что... ну, что лучше для вас, если ее, ну, словом...

— Физиономист, психолог,— процедил сквозь зубы Мардук и, повернувшись, отчеканил, упираясь пальцем в грудь вытянувшегося перед ним во фрунт охранника: — Но если ты, собаколов несчастный, думаешь, что этим отвертишься от копания и долбления мерзлой земли, то ты заблуждаешься! Теперь тебе предстоит вырыть две ямы.