Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 1996, 9

Законы жанра


Сергей Гандлевский. Праздник. СПб., "Пушкинский фонд", 1995.


Тезис. Гандлевский - поэт определенного, сугубо конкретного времени и поколения, один из тех, кто в глухие семидесятые прошел все круги непризнания и тихой самообороны. Для него всегда было важно общение с друзьями-поэтами, ощущение себя в компании стихотворцев, понимающих друг друга с полуслова. Ироническая цитата - основа стилистической манеры Гандлевского, Кибирова, Пригова, Рубинштейна и других авторов нашумевшего в свое время альманаха "Личное дело". Веселое расставание с прошлым, "приручение" идеологем и словесных клише - главное их открытие. К понятиям "Отечество, предание, геройство" (первая строка посвященного Пригову стихотворения Гандлевского) и им подобным можно и необходимо относиться только остраненно. Время борьбы с призраками прошло, "поколение дворников и сторожей" (Б. Г.) выбирает иное. Химеры превратились в слова, слова, слова, в них можно играть, как в детские кубики. "Я сам из поколенья сторожей",- признается Сергей Гандлевский.

Антитезис. Гандлевский одинок. Биографические контексты и стилистические параллели могут скорее отдалить и отделить от понимания его стихов. Ирония Гандлевского не бездонна, за нею - строгое отношение к традиции. Главный ориентир поэта - классическая русская лирика, цитаты и центоны - не самоцель, а лишь продуманная ловушка для невзыскательного читателя, воспитанного на концептуалистской поэтике. Гандлевский деконструирует не отжившие догмы советского официоза, но стремительно набравшие популярность стандартные приемы доморощенного соцарта. Игра в слова не гарантирует успеха, на дворе опять новое тысячелетье: поиски подлинности, возвращение к отечеству, преданию и геройству.

"Праздник" - нечто среднее между "очередным" поэтическим сборником и полным собранием сочинений. Если корпус стихотворений предыдущего сборника ("Рассказ", 1989) представить в виде круга, то легко увидеть: новая книга - не что иное, как концентрическая окружность большего радиуса. Среди известных стихотворений помещены новые, однако они не выделены, как это нередко бывает, в специальный раздел, призванный удостоверить наступление "нового этапа творчества". Пунктир местами превратился в сплошную линию, заполненными оказались смысловые лакуны, многое дополнительно разъяснено, подтверждено свежими примерами. Можно с немалой долей уверенности предположить, что и будущие стихи найдут свое место не за пределами нынешней книги, но естественным образом впишутся в нее, добавят новые оттенки и обертоны в однажды и навсегда родившийся лирический космос. Гандлевский - поэт одной темы, одной бесконечной книги, и этим оправдана его сравнительно невысокая "продуктивность". Два-три стихотворения в год, однако их смысловая весомость многократно возрастает в силовом поле написанного и опубликованного прежде.

Тема Гандлевского проста: соотношение биографии и жизни одного отдельно взятого человека. Есть перечень анкетных данных, записей в трудовой книжке:

Дай Бог памяти вспомнить работы мои,

Дать отчет обстоятельный в очерке сжатом.

Перво-наперво следует лагерь МЭИ,

Я работал тогда пионерским вожатым...

Есть также навсегда врезавшиеся в память приметы времени: классический настенный коврик с изображением оленьей охоты, самолет ТУ-104, кубик Рубика... Жизнь до последних своих глубин и тайн предопределена подробностями, но к ним несводима. Каким же образом из "объективных" фактов биографии складывается жизнь, в какие моменты и почему наступает вдруг "самосуд неожиданной зрелости"? Ответ незамысловат: жизнь "складывается" всегда, нужно только видеть за деревьями лес, понимать, что наряду с круговым ходом секундной стрелки в любом отрезке человеческого существования присутствует пульс судьбы. Отсюда вытекают две важнейшие особенности поэтики Гандлевского. Первая: поводом для написания стихов никогда или почти никогда не служит озарение, вызванное переломным моментом взросления, прекрасным пейзажем или только что прочитанной книгой. Поэзия может нахлынуть в любую секунду, ее способна пробудить ничтожнейшая бытовая частность. Вторая: лирика Гандлевского тяготеет к повествовательности, к рассказу о том, что уже состоялось и нуждается лишь в связном изложении, а вовсе не рождается здесь и теперь, по мановению музы. Миг бытового времени по мере рассказа становится соизмеримым с масштабом судьбы, а итоговая сентенция нередко не имеет ничего общего с исходным пунктом рассуждений:

Скрипит? А ты лоскут газеты

Сложи в старательный квадрат

И приспособь, чтоб дверца эта

Не отворялась невпопад.

Порхает в каменном колодце

Невзрачный городской снежок.

Все, вроде бы, но остается

Последний небольшой должок.

Еще осталось человеку

Припомнить все, чего он не,

Дорогой, например, в аптеку

В пульсирующей тишине.

И, стоя под аптечной коброй,

Взглянуть на ликованье зла

Без зла, не потому что добрый,

А потому что жизнь прошла.

Так значит - очередное "разрушение эстетики"? Значит, вокруг нет ничего специально прекрасного и возвышенного, а стихи вырастают из бытовых банальностей, сводятся к бескрылому физиологическому очерку?

А что речи нужна позарез подоплека идей

И нешуточный повод - так это тебя

обманули,-

провоцирует Гандлевский. Но ведь именно в его многочисленнейших афоризмах, отточенных (нередко императивных) словесных формулах преодолевается беспорядочность обыденных событий, фиксируется переход от биографии к судьбе ("Трудна не боль, однообразье боли", "Спору нет, память мучает, но и она Умирает - и к этому можно привыкнуть" и т. д. и т. п.).

Герой Гандлевского - беспутный бродяга, сторож-маргинал, рассеянный дачник - наделен поэтическим даром. Однако имя этому дару - не вдохновение, не причастность к высотам духа, а простая способность к рассказыванию. Речь течет словно бы сама по себе: "Говори. Ничего не поделаешь с этой напастью". Единственное отличие поэтической речи от вязнущей в мелочах болтовни - способность если не гармонизировать, то попросту объяснить и упорядочить жизнь. Именно в стихах, в насыщенном отточенными афоризмами рассказывании "Тарабарщина варварской жизни моей Обрела простоту регулярного парка".

Бесчисленные реминисценции в стихах Гандлевского имеют к "центонной поэзии" весьма отдаленное отношение. Цитата из классического стихотворения не переводит жизнь целиком в плоскость "интертекста", где возможны любые словесные игрища. Смысл однажды описанного в стихах события бережно сохраняется вопреки кажущемуся стилистическому разнобою:

Как видишь, нет примет особых:

Аптека, очередь, фонарь

Под глазом бабы. Всюду гарь.

Рабочие в пунцовых робах

Дорогу много лет подряд

Мостят, ломают, матерят.

Все ясно: живи еще хоть четверть века, безысходность жизни на улице "Орджоникидзержинского" никуда не денется, поистине "Все будет так, исхода нет" (стихотворение, замечу, датировано 1980 годом). Блоковская ситуация снижена и обытовлена, однако осталась сама собою. Классическая цитата у Гандлевского сохраняет свой исконный смысл даже в самой парадоксальной осовремененной редакции ("Когда волнуется желтеющее пиво" или "Алкоголизм, хоть имя дико...").

Вспомним: джойсовский дублинец Леопольд Блум не перестает быть легендарным Одиссеем, несмотря на всю свою заурядность и пошлость. Золотой век позади, однако мифологический ключ к вечности присутствует и в веке Железном. Художник обязан разглядеть "сквозь" ничтожные дела современников их вечный прообраз - великие деяния богов и героев. Только в этом случае можно надеяться, что стершиеся от многократного употребления слова ("отечество, предание, геройство"!) обретут свой истинный смысл. Разумеется, Гандлевский избегает изощренной символики. Миф о вечном возвращении от биографии к судьбе остается за кадром, просто страдающий без курева дачник вдруг думает: "Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять..."

Спору нет, Гандлевский чрезвычайно чуток к новейшим поэтическим формам. И все же, отказавшись поначалу от многих неколебимых устоев классической русской лирики, поэт окольным путем возвращается к истокам традиции, отстаивает "Законы жанра, поприще мое". Поэзия - осмысление жизни, даже в пограничной ситуации Железного века, когда, по Георгию Иванову, стихотворец бессилен "Соединить в создании одном Прекрасного разрозненные части".

Рецензировать поэтические сборники нынче не модно. Удивляться тут нечему: нелегко ориентироваться в ворохе графоманской рифмованной продукции, да и в калейдоскопе разнообразнейших школ и группировок тоже. "Тихие" поэты не слышат "громких", "метаметафористы" знать не желают "концептуалистов", и наоборот. "Праздник" Сергея Гандлевского - редкий пример книги, задуманной и написанной "поверх барьеров". Здесь поистине сошлось многое: внимание к классике и нервные ритмы конца столетия, "прекрасная ясность" слога и изысканная непростота смысла. Гора с горою сходятся: в стихах Гандлевского на равных правах присутствуют сформулированные в начале рецензии тезис и антитезис. Впрочем, для меня, конечно, важнее второе.

Дмитрий БАК