Игорь ПОМЕРАНЦЕВ

Свобода цвета

           * * *

Я поцеловал ее, ну, раз пять

с половиной.

И всякий раз

она скашивала глаза

и превращалась в птицу:

мол, это уже не я,

отношения к этому не имею...

С тех пор на вопрос:

"Целовал ли ты птицу?"

я обычно отвечаю

утвердительно.

           * * *

Что-то успел,

а чего-то не успел.

Не успел сказать,

что у любви, ее любви,

было такое чистое,

легкое дыханье,

потом

не успел сказать,

что она любила его

так восхитительно,

так ясно, так просто,

а он ее чересчур молодо,

чересчур запальчиво,

что непростительно для человека

в столь солидном возрасте,

хотя другого человека

у него под рукой

не было.

Зато успел сказать,

что перечел

метрику бога любви, Эрота,

и выяснил:

с мамой, Афродитой,

все в порядке,

а с папой, Аресом,

не все.

Уже дома

проверил ударение:

оказалось "АЂрес".

Значит, разговаривая с ней,

он ударил неправильно.

И как только угораздило!

           * * *

Я люблю этот эпос

не за четырехтысячелетнюю мощь,

не за пласты пракрита и напластования санскрита,

даже не за великолепное море крови у стен Хастинапуры,

а за то, что,

когда целую ее,

когда буквально

набиваю ею рот,

где-то в трахее

само собой

выпрастывается

и с грохотом катится

по катакомбам тела

пучеглазое

огнедышащее

"Махабхарата",

"Махабхарата!..".

           * * *

Из всех революций

мне по душе лишь одна.

В ХVI веке в Германии

низы восстали

против серой одежды.

Они боролись за право

носить карминное, васильковое, палевое

и отстояли свободу цвета.

В результате

концентрация красоты в Европе

резко повысилась.

Лично я

глубоко признателен

революционным

немецким

низам.

Поцелуй в Люцерне

На карнавале в Люцерне

я - живая мишень:

приезжий без маски.

Подбегает зайка,

юркая, прыткая,

целует в губы.

Рожу не ворочу.

Грудь у нее маленькая,

плоская,

никакая!

Брезгливо отталкиваю ее.

Выплевываю поцелуй.

До сих пор шипит в снегу.

Слаще не было.

Выбор дома

Вот тема,

чуждая бедным.

Их, бедных, тема:

раздел квартиры.

А у богатых

много вариантов.

Возьмем хотя бы

выбор дома

или домов.

Как мучится,

мечется богатый:

с видом на Темзу?

На газон?

На белые скалы Дувра?

Как трепещет

душа богатого,

как фатален

ее выбор.

Как часто

ловлю себя

на чувстве:

я - не беден.

Если бы сын писал стихи

Красивые такие кругляшки

на бумаге, на скатерти

от молдавского,

иногда грузинского

оставлял отец,

даже на газетах

да на сосновом

кухонном, на дубовом

в кабинете,

где стояла машинка,

след остался

в памяти от отца:

отпечаток круглой,

винной души его.

Узнаваемей, чем

почерк подошва.