Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Октябрь 1996, 12

Стихи уральских поэтов

Вступление Виталия Кальпиди



Стихи уральских поэтов

Предлагаем вниманию читателей стихи поэтов, они живут в разных городах Урала — Перми, Челябинске, Екатеринбурге, но встретились эти разные поэты под одной обложкой — «Антологии современной уральской поэзии». В следующем году ее намеревается выпустить в Челябинске фонд «Галерея». Данная подборка (из-влечение из антологии) во многом презентативна, она — маленькая толика того, что собрано: более сорока авторов, опыт трех поэтических групп. При работе над материалом выяснилось, что «крутого авангарда» на Урале в течение последних двадцати лет (именно этот период охватывает антология) синоптически не наблюдалось. Хорошо это или плохо? Это нормально. Тем не менее многие поэты обоснованно ощущают свою связь с модернизмом.

Надеюсь, понятно, что все «измы» всего лишь методологические ходули, необходимые скорее для (подставьте любое слово), чем (повторите эту процедуру). Важно другое: на мой взгляд, мы имеем (или имели) дело с культурным явлением двадцатилетнего диапазона, явлением векторным, порой агрессивным и невнятным. Но все-таки можно сказать, что имело (или имеет) место уральская поэтическая школа. Именно так, потому что поэтические школы — явление прежде всего, как это ни странно, географическое, т. е. «ландшафтное», а уже потом психоаналитическое.

Антология современной уральской поэзии не выставка поэтического искусства, а реальный срез со всеми плюсами и минусами. Здесь самое время напомнить, что культура не результативна, а процессуальна и поэзия в данном случае не исключение.

  

Виталий КАЛЬПИДИ

                      * * *

Нам, переменчивым, как пламя,

Как свет, горящий вдалеке,

Нам трудно говорить с богами

На скудном нашем языке.

Но наступает как проклятье

Необратимый тайный час,

Когда учителя и братья

Уже не понимают нас.

                      * * *

По всем мастерским, где художники пухнут в грязи,

как дети от голода, если у взрослых есть войны,—

дай руку! — и я поведу тебя. Только гляди:

я предупреждал тебя. Предупреждал тебя. Помни.

По всем городам, где катается каменный шар,

ломая дома, обдирая железо до крови,—

нет, не закрывай глаза — я тебя предупреждал.

Я предупреждал тебя, предупреждал тебя — помни.

По рельсам нагретым, внутри поездов,

везущих тротил и дешевое теплое мясо,

мы будем идти, ощутимые, как длинный вздох.

Не бойся, ведь я тебя за руку взял, не пугайся.

По этой стране, мимо белых поленниц зимы,

по этой земле, по золе, пересыпанной снегом,

мы будем идти и идти, невредимы, одни,

под этим, начавшимся как бы неявно — гляди —

молочным, обильным и все заливающим светом.

                      * * *

Когда мороз — пророк и по загривкам странник

и жаждой Рождества расплющены уста,

в чеканное окно вработан подстаканник —

округи испитой граненые места.

От прошлых голубей — вообразимый шорох,

и строем ходит ночь за ангелом огня.

Плюется серебро, и в петушиных шпорах —

то скрипка, то снежок — живая визготня.

Когда в глазах фольга с церковными краями

и ноздри жжет сибирская оса,

ты плачешь до тепла. Ты плачешь муравьями,

как топором любимые леса.

Любовь и алкоголь — подвздошные громады.

За выдохом идешь по кромке городка,

и кажется, что видишь до Канады —

на глубину тоски и каблука.

Улитка

Почти с небес — с глазного дна —

трава крадет у яблонь лытки.

Где — под луною холодна —

улитка вся язык. Она

пространство сладкое в улитке.

У светляка загробный вид.

В саду полночный общепит

и мотылька мохнатый мячик.

Пространство съеденное спит,

свернувшись намертво в калачик.

В цикаде — посох и зима,

смотрины мрачного ума.

И по ночам не спится Богу.

Пока бинтуется сама

улитки влажная чалма

и наклоняется к востоку.

                      * * *

В Михайловском зима перерастает в осень.

Две гирьки часовых ложатся на весы:

Ка-ча-ют-ся себе, стихов от прозы просят,

А на цепях висят сторожевые псы.

О лунный циферблат! Мы не в своей тарелке:

Нам сахарная кость, что ось железных лет.

Давно прошедший век процеживают стрелки:

Вот — Парус, вот — Дантес...

А Пушкина все нет.

Блажен, кто посетил. Декабрьское восстанье.

Парад взлетевших звезд и сбившихся планет!

Трещит зеленый лед. Мундиры. Танцы. Стансы.

Империя. Помост!

А Пушкина все нет.

И снова холода. Дымящиеся кружки

Застыли на весу чуть выше эполет:

Благословим друзей и юность! Где же Пушкин?

Державин сходит в гроб...

А Пушкина все нет.

Мы уловили смысл падежных окончаний,

Полета ритма, рифм: мы взвесили тома

На площадях Москвы, на северных причалах

Без гирек часовых... Вернемся же к началу:

Нет времени. Сна нет. В Михайловском зима...

                      * * *

Всю — зеркало, всю — свет, всю — отраженье.

Я — цель, И — путь, Т — средство, Ы — движенье

В кругу шипящих просыпаться спящим

Без страха И, без И, без выраженья...

«Оборони мя от чужаго круга,

От недруга, от яда, от недуга.

От сих до сих я наполняю стих:

Пью за себя, за всех, за пятый угол.

Обереги мя от дурнаго глаза,

От азбуки, от буки, от заразы.

Иди от СИХ: я — идиот, ты — псих.

Безумцы принимают ум за разум».

Ё — зеркало, М — свет, Я — отраженье.

Не двинуться, не сделав одолженья

Тому-другому: оба — Иеговы

Без имени, без мя, без продолженья...

...юродивый баюкает благое.

Всю — зеркало. Но зеркало не всю.

                      * * *

В библиотеке имени меня

Несовершенство прогибает доски.

Кариатиды города Свердловска

Свободным членом делают наброски

На злобу дня: по улицам Свердловска

Гомер ведет Троянского Коня

В библиотеку имени меня.

В библиотеку имени меня

Записывают только сумасшедших.

Они горды своим несовершенством:

Читая снизу-вверх и против шерсти,

Жгут мои книги, греясь у огня

Библиотеки имени меня.

Библиотека имени меня

Стоит внутри моей библиотеки.

Здесь выступают правильные греки:

Круги, квадраты, алефы, омеги

Внутри себя вычерчивают греки

И за руки ведут своих ребят

В библиотеку имени меня...

Внутри коня горят библиотеки.

                      Гон

Сирени крестословица сгустится

кустом цвести и волком обратиться.

Чужое солнце на земле родится —

ярись дубком и волком расцветай.

Себе поверь по жизни-дешевизне,

Перми многокогтистая отчизна:

ты — полутрезвость или полутризна;

не по тебе обетованный рай.

Полудревесный, полусоколиный,

двужильный гон отчетливо звериный,

кустом крутись и волком замирай;

полулети и полуубегай.

Но ты, волкарь, неуследим удачей;

ты не ловец, а путаник бродячий;

божегневливый или божедомный,

кустом когтись и волком налетай,

полуживой еще, полуогромный;

бери и помни, рви и замирай.

И мать-сыра земля, трава-отчизна

кипит в горсти с предсмертной укоризной;

и в горле шерсть, и талый запах жизни;

бери и помни, рви и замирай.

Но звездный гон рассудит всех иначе

и, чашу ночи на вершину плача

подъемля, переполнит невзначай

и перельется волком через край.

                      * * *

Я живу с алкоголем в крови.

Ты попробуй меня оторви

от туннеля початой бутылки.

Я всю жизнь ощущал переход

в подпространство, и наоборот.

В 27 я наметил уход,

если раньше не будет развилки.

У меня есть ручная тоска

и любовь тяжелей волоска.

Ангел мой, посмотри, как узка

эта щель в зазеркалье.

Вряд ли я проложу борону

по изрытому рыбами дну.

Тут лицо я к тебе оберну

не свое, а шакалье.

Нет, пугать я тебя не берусь.

Может, Богом к тебе обернусь

или боком. И вряд ли запнусь

над ужасной строкою.

Я умру с алкоголем в крови.

Ангел мой, ты меня оторви

с мясом, с кровью от этой любви,

о которой поют соловьи

перед страшной зимою.

Начало отсутствия

Я не скажу: остановись, пространство! —

когда слегка продвинется стекло,

когда вода зажмет в сапог испанский

моих ступней прозрачное тепло,

когда поднимет голову булыжник

и рыбьим телом дрогнет темнота,

когда луна уставится бесстыже

в мои — без век — разутые глаза,

когда без очертания и света

в мою нахлынут комнату предметы —

в ту комнату, где нет уже меня,

которой нет. Утраченные пальцы

пространство настигают — без меня.

(Я не скажу: остановись, пространство!)

                      * * *

Друг мой вечный,

нас сдружила непогода,

мы не добровольно подружились.

В узкой горловине смертной жизни

нас столкнуло общее теченье.

Бесполезно сетовать на время —

мы пронизаны его корнями,

мысли ткем из этой нервной пряжи,

дышим хроноса безумными ветрами.

Бесполезно сетовать на предков,

выстроивших сети нашей кармы:

подневольных нет на этом свете.

Волею своей себя мы держим,

эта воля жаждет насыщенья,

наслаждаясь, ропщет, попрекает...

                      * * *

Мы не созреем никогда.

Нам этот климат не позволит.

Мы будем тлеть и гаснуть в поле,

пока отчаянья страда

не скрутит и не приневолит

к любви — вчера, сейчас, всегда.

                      ∙





Версия для печати