Стихи уральских поэтов

Предлагаем вниманию читателей стихи поэтов, они живут в разных городах Урала — Перми, Челябинске, Екатеринбурге, но встретились эти разные поэты под одной обложкой — «Антологии современной уральской поэзии». В следующем году ее намеревается выпустить в Челябинске фонд «Галерея». Данная подборка (из-влечение из антологии) во многом презентативна, она — маленькая толика того, что собрано: более сорока авторов, опыт трех поэтических групп. При работе над материалом выяснилось, что «крутого авангарда» на Урале в течение последних двадцати лет (именно этот период охватывает антология) синоптически не наблюдалось. Хорошо это или плохо? Это нормально. Тем не менее многие поэты обоснованно ощущают свою связь с модернизмом.

Надеюсь, понятно, что все «измы» всего лишь методологические ходули, необходимые скорее для (подставьте любое слово), чем (повторите эту процедуру). Важно другое: на мой взгляд, мы имеем (или имели) дело с культурным явлением двадцатилетнего диапазона, явлением векторным, порой агрессивным и невнятным. Но все-таки можно сказать, что имело (или имеет) место уральская поэтическая школа. Именно так, потому что поэтические школы — явление прежде всего, как это ни странно, географическое, т. е. «ландшафтное», а уже потом психоаналитическое.

Антология современной уральской поэзии не выставка поэтического искусства, а реальный срез со всеми плюсами и минусами. Здесь самое время напомнить, что культура не результативна, а процессуальна и поэзия в данном случае не исключение.

Виталий КАЛЬПИДИ                       * * * Нам, переменчивым, как пламя, Как свет, горящий вдалеке, Нам трудно говорить с богами На скудном нашем языке. Но наступает как проклятье Необратимый тайный час, Когда учителя и братья Уже не понимают нас.                       * * * По всем мастерским, где художники пухнут в грязи, как дети от голода, если у взрослых есть войны,— дай руку! — и я поведу тебя. Только гляди: я предупреждал тебя. Предупреждал тебя. Помни. По всем городам, где катается каменный шар, ломая дома, обдирая железо до крови,— нет, не закрывай глаза — я тебя предупреждал. Я предупреждал тебя, предупреждал тебя — помни. По рельсам нагретым, внутри поездов, везущих тротил и дешевое теплое мясо, мы будем идти, ощутимые, как длинный вздох. Не бойся, ведь я тебя за руку взял, не пугайся. По этой стране, мимо белых поленниц зимы, по этой земле, по золе, пересыпанной снегом, мы будем идти и идти, невредимы, одни, под этим, начавшимся как бы неявно — гляди — молочным, обильным и все заливающим светом.                       * * * Когда мороз — пророк и по загривкам странник и жаждой Рождества расплющены уста, в чеканное окно вработан подстаканник — округи испитой граненые места. От прошлых голубей — вообразимый шорох, и строем ходит ночь за ангелом огня. Плюется серебро, и в петушиных шпорах — то скрипка, то снежок — живая визготня. Когда в глазах фольга с церковными краями и ноздри жжет сибирская оса, ты плачешь до тепла. Ты плачешь муравьями, как топором любимые леса. Любовь и алкоголь — подвздошные громады. За выдохом идешь по кромке городка, и кажется, что видишь до Канады — на глубину тоски и каблука. Улитка Почти с небес — с глазного дна — трава крадет у яблонь лытки. Где — под луною холодна — улитка вся язык. Она пространство сладкое в улитке. У светляка загробный вид. В саду полночный общепит и мотылька мохнатый мячик. Пространство съеденное спит, свернувшись намертво в калачик. В цикаде — посох и зима, смотрины мрачного ума. И по ночам не спится Богу. Пока бинтуется сама улитки влажная чалма и наклоняется к востоку.                       * * * В Михайловском зима перерастает в осень. Две гирьки часовых ложатся на весы: Ка-ча-ют-ся себе, стихов от прозы просят, А на цепях висят сторожевые псы. О лунный циферблат! Мы не в своей тарелке: Нам сахарная кость, что ось железных лет. Давно прошедший век процеживают стрелки: Вот — Парус, вот — Дантес... А Пушкина все нет. Блажен, кто посетил. Декабрьское восстанье. Парад взлетевших звезд и сбившихся планет! Трещит зеленый лед. Мундиры. Танцы. Стансы. Империя. Помост! А Пушкина все нет. И снова холода. Дымящиеся кружки Застыли на весу чуть выше эполет: Благословим друзей и юность! Где же Пушкин? Державин сходит в гроб... А Пушкина все нет. Мы уловили смысл падежных окончаний, Полета ритма, рифм: мы взвесили тома На площадях Москвы, на северных причалах Без гирек часовых... Вернемся же к началу: Нет времени. Сна нет. В Михайловском зима...                       * * * Всю — зеркало, всю — свет, всю — отраженье. Я — цель, И — путь, Т — средство, Ы — движенье В кругу шипящих просыпаться спящим Без страха И, без И, без выраженья... «Оборони мя от чужаго круга, От недруга, от яда, от недуга. От сих до сих я наполняю стих: Пью за себя, за всех, за пятый угол. Обереги мя от дурнаго глаза, От азбуки, от буки, от заразы. Иди от СИХ: я — идиот, ты — псих. Безумцы принимают ум за разум». Ё — зеркало, М — свет, Я — отраженье. Не двинуться, не сделав одолженья Тому-другому: оба — Иеговы Без имени, без мя, без продолженья... ...юродивый баюкает благое. Всю — зеркало. Но зеркало не всю.                       * * * В библиотеке имени меня Несовершенство прогибает доски. Кариатиды города Свердловска Свободным членом делают наброски На злобу дня: по улицам Свердловска Гомер ведет Троянского Коня В библиотеку имени меня. В библиотеку имени меня Записывают только сумасшедших. Они горды своим несовершенством: Читая снизу-вверх и против шерсти, Жгут мои книги, греясь у огня Библиотеки имени меня. Библиотека имени меня Стоит внутри моей библиотеки. Здесь выступают правильные греки: Круги, квадраты, алефы, омеги Внутри себя вычерчивают греки И за руки ведут своих ребят В библиотеку имени меня... Внутри коня горят библиотеки.                       Гон Сирени крестословица сгустится кустом цвести и волком обратиться. Чужое солнце на земле родится — ярись дубком и волком расцветай. Себе поверь по жизни-дешевизне, Перми многокогтистая отчизна: ты — полутрезвость или полутризна; не по тебе обетованный рай. Полудревесный, полусоколиный, двужильный гон отчетливо звериный, кустом крутись и волком замирай; полулети и полуубегай. Но ты, волкарь, неуследим удачей; ты не ловец, а путаник бродячий; божегневливый или божедомный, кустом когтись и волком налетай, полуживой еще, полуогромный; бери и помни, рви и замирай. И мать-сыра земля, трава-отчизна кипит в горсти с предсмертной укоризной; и в горле шерсть, и талый запах жизни; бери и помни, рви и замирай. Но звездный гон рассудит всех иначе и, чашу ночи на вершину плача подъемля, переполнит невзначай и перельется волком через край.                       * * * Я живу с алкоголем в крови. Ты попробуй меня оторви от туннеля початой бутылки. Я всю жизнь ощущал переход в подпространство, и наоборот. В 27 я наметил уход, если раньше не будет развилки. У меня есть ручная тоска и любовь тяжелей волоска. Ангел мой, посмотри, как узка эта щель в зазеркалье. Вряд ли я проложу борону по изрытому рыбами дну. Тут лицо я к тебе оберну не свое, а шакалье. Нет, пугать я тебя не берусь. Может, Богом к тебе обернусь или боком. И вряд ли запнусь над ужасной строкою. Я умру с алкоголем в крови. Ангел мой, ты меня оторви с мясом, с кровью от этой любви, о которой поют соловьи перед страшной зимою. Начало отсутствия Я не скажу: остановись, пространство! — когда слегка продвинется стекло, когда вода зажмет в сапог испанский моих ступней прозрачное тепло, когда поднимет голову булыжник и рыбьим телом дрогнет темнота, когда луна уставится бесстыже в мои — без век — разутые глаза, когда без очертания и света в мою нахлынут комнату предметы — в ту комнату, где нет уже меня, которой нет. Утраченные пальцы пространство настигают — без меня. (Я не скажу: остановись, пространство!)                       * * * Друг мой вечный, нас сдружила непогода, мы не добровольно подружились. В узкой горловине смертной жизни нас столкнуло общее теченье. Бесполезно сетовать на время — мы пронизаны его корнями, мысли ткем из этой нервной пряжи, дышим хроноса безумными ветрами. Бесполезно сетовать на предков, выстроивших сети нашей кармы: подневольных нет на этом свете. Волею своей себя мы держим, эта воля жаждет насыщенья, наслаждаясь, ропщет, попрекает...                       * * * Мы не созреем никогда. Нам этот климат не позволит. Мы будем тлеть и гаснуть в поле, пока отчаянья страда не скрутит и не приневолит к любви — вчера, сейчас, всегда.                       •