|
Когда по
снегу снег пошел
и по дождям
дожди,
на юге треснул шелк
восточного пути:
верблюды пали на колени,
застыли горные горбы,
огнем вперед цвели поленья,
назад - полынью проросли гробы,
рассыпан чай, табак засох,
собаки рвут на части небо,
затянут в узел гул дорог -
путь превратился в небыль.
Кто виноват? Погонщик? Всадник,
уснувший в ритме каравана?
Охранник ли при арестанте
иль арестант несет охрану?
И долго-долго на восток,
закона и вражды заложник,
летит по миру волосок,
что срезан пулей
вместо ножниц.
Рим
Цезарь, ты спишь?
Где-то
в холмах выгорающей Умбрии
руды
созрели.
Цезарь, ты спишь?
Где-то готовы молот и наковальня,
чтобы короткий клинок отковать.
Цезарь, ты спишь?
Сшиты сандалии самые тихие
дратвой намыленной,
сказаны на ночь слова
снотворные
самые...
Цезарь, ты спишь?
Тени с клинком уже сходятся в тайной руке,
той, что сегодня твой локоть сжимала,
словно светильник прохладный...
Цезарь, ты спишь?
Небо уже прокололи рассветные звезды.
"Нет, я не сплю, уже поздно..."
Атавизм
Печаль заныла в сочлененьях
деревьев, соки застоялись,
уныло пишет сочиненья
двора неспешный постоялец.
Он вечный двигатель промаслил,
но скрип уключин свысока
не оградил его напраслин -
звук сух и точен, как тоска.
Приходит в срок или спонтанно,
вползает в горькие предгорья.
Печаль, тоска - как испытанья,
немые пытки
боли над безбольем.
Берег
Когда распахнешь двубортную ночь
и море ударит по всей твоей плоти
всем, что за века смогло натолочь
на камнях своих крепостей, и, напротив,
ничем, пустыней в скелетах миражей,
ударит, как медленный колокол,
как тягучий стакан спиртного
и отравленных репортажей,-
нет, я не отпряну, я двинусь... И около
двери застыну, как лепка природы,
меня припечатавшей к стенам стихий,
где бились - воды об воды,
ветры об ветры,
и стали тихи
кофейные
чашки, подносы, платаны
у
окон и чайки на мусорных водах.
Так кто я?
Порыв не
ответит, он дверь приоткроет,
дохнет еще больше настоем распада,
Что носит на гребне обломки героев
и семя всемирно известного сада. |
