Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Неприкосновенный запас 2018, 4

Новые деспоты Восточной Европы: долгий путь к упадку демократии

Перевод с английского Екатерины Захаровой

Документ без названия

 

Иван Крастев (р. 1965) — политолог, директор Центра либеральных стратегий (София), постоянный сотрудник Института наук о человеке (IWM, Вена).

[стр. 140—150 бумажной версии номера]


В 1991 году, когда Запад был занят празднованием победы в «холодной войне» и распространением демократии по всему земному шару, политолог Сэмюэл Хантингтон писал, что поводов для чрезмерного оптимизма пока нет. В статье «Третья волна демократии», опубликованной в «Journal of Democracy», Хантингтон указывал на то, что за предыдущими волнами демократии 1820—1920-х и 1945—1960-х годов следовали «попятные волны», в ходе которых «демократические системы… заменялись исторически новыми формами авторитаризма». По его мнению, можно ожидать и третьей «попятной волны», которая поднимется в том случае, если новые авторитарные сверхдержавы продемонстрируют жизнеспособность недемократического правления или же «если люди в разных частях планеты начнут воспринимать США», давнего и главного проводника демократии, «как силу, дряхлеющую под гнетом политического застоя, неэффективной экономики и социального хаоса».

Хантингтона не стало в 2008 году, но если бы он оказался очевидцем текущих событий, то, вполне вероятно, его удивило бы бедственное состояние, в котором демократия теперь находится не только в странах, где, подобно Бразилии или Турции, демократический транзит начался недавно, но и в западных государствах с устоявшейся демократической традицией. Между тем авторитаризм возрождается в России и укрепляется в Китае, а Соединенные Штаты заметно уронили свой авторитет из-за авантюризма, проявленного на международной арене, и политического раскола внутри страны.

Едва ли не самую большую тревогу вызывают радикальные перемены, идущие в сердце Восточной Европы. Венгрия и Польша, два образцовых детища посткоммунистической демократизации, отличились сокрушительными электоральными победами популистов консервативного толка. Их кампании строились на очернении политической оппозиции, огульном обвинении меньшинств во всех социальных бедах, свертывании либеральной системы сдержек и противовесов. Как представляется, соседние Чехия и Румыния тоже могут вот-вот встать на тот же путь. Один из новых популистов, венгерский премьер-министр Виктор Орбан, в речи, произнесенной в 2014 году, высказался о либерализме следующим образом: «Демократия не обязательно должна быть либеральной, а отсутствие либерализма вовсе не означает отсутствия демократии». Для того, чтобы поддерживать конкурентоспособность страны на мировой арене, продолжал он, «надо отказаться от либеральных принципов и методов организации общества». Хотя Орбан руководит небольшим государством, обозначенный им тренд имеет глобальное значение. На Западе, где воля людей пока остается основным источником политической легитимности, предложенная венгерским лидером модель нелиберальной демократии в ближайшие десятилетия может стать ведущей альтернативой либерализму.

Отчего же главным театром боевых действий в войне демократии против либерализма стала именно Восточная Европа? Ответ на этот вопрос заставляет обратиться к уникальной природе революций 1989 года, в результате которых государства Восточной Европы преодолели зависимость от Советского Союза. Ранее движущей силой революционных порывов выступала какая-либо утопическая идея, но революции 1989 года были связаны с идеей нормы — с желанием достичь такого образа жизни, который уже стал обыденностью для жителей Западной Европы. После падения Берлинской стены Восточную Европу начали покидать наиболее образованные и либерально настроенные граждане, что спровоцировало в регионе серьезный демографический кризис, обернувшийся также кризисом идентичности. Поскольку местные приверженцы либеральной демократии эмигрировали на Запад, «лицом либерализма» сделались такие международные акторы, как Европейский союз и США — хотя их влияние на умы местных жителей уже не было столь сильным, как прежде. Таковы события, послужившие фоном для националистического восстания против либерализма, охватившего сегодня Восточную Европу.


Власть народа

Достаточно расхожим является представление, что всплеск популизма в Восточной Европе едва ли поддается рациональному объяснению. После того, как польская популистская партия «Право и справедливость» (польская аббревиатура «PiS») получила на выборах 2015 года большинство мест в парламенте, Адам Михник, знаковая фигура среди польских либералов, посетовал: «Иной раз и красавица, будто лишившись рассудка, отдается недостойному кавалеру». Однако победы популистов — это скорее с неизбежностью воспроизводимая закономерность, а не обескураживающая случайность: в Венгрии движение правого толка «Фидес» два раза подряд выигрывало парламентские выборы, а в Польше опросы общественного мнения показывают, что по популярности «PiS» устойчиво опережает всех конкурентов. Создается впечатление, что Восточная Европа действительно собралась замуж за урода.

Отчасти успех популистов можно объяснить экономическими проблемами. Орбан стал премьер-министром в 2010 году — после того, как в 2009-м объем венгерской экономики сократился на 6,6%. Однако экономические факторы не в состоянии объяснить, почему, скажем, Чехия, где уровень безработицы один из самых низких в Европе, на прошедших парламентских выборах проголосовала за пул популистских партий или почему экономически благополучная Словакия становится все менее толерантным обществом. Наибольшую загадку в этом отношении представляет собой Польша. С 2007-го по 2017 год страна была европейским лидером по темпам экономического роста, демонстрируя примечательную социальную мобильность. Но, согласно исследованиям польского социолога Мацея Гдулы, политические предпочтения поляков не связаны с фактом обретения или, напротив, неполучения ими каких-то личных выгод в ходе посткоммунистического транзита. В электорате правящей партии множество тех, кто вполне доволен жизнью и сполна пользуется процветанием страны.

Обстоятельства перехода к популизму, как и политика национальных популистских правительств, разнятся от страны к стране. В Венгрии, например, движение «Фидес» изменило правила игры, использовав конституционное большинство: манипуляции Орбана с избирательной системой обернулись тем, что теоретик права Ким Лэйн Шеппеле называет переходом от «многопартийности к сверхквалифицированному большинству». Вдобавок к этому Венгрию отличает всепоглощающая коррупция. В марте 2017 года в статье, опубликованной в журнале «The Atlantic», Дэвид Фрум привел мнение анонимного наблюдателя о системе управления, учрежденной «Фидес». По словам источника, она основывается на том, что в Венгрии «контроль [“Фидес”] над государством обеспечивается не столько властью наказывать невиновных, сколько возможностью защищать виновных».

Власти Польши тоже постарались демонтировать систему сдержек и противовесов, что особенно ярко проявилось в затеянном ими реформировании Конституционного суда. Однако, в отличие от Венгрии, в Польше коррупционный фактор фактически никак себя не проявляет. Польская правящая партия интересуется не столько установлением контроля над экономикой или созданием лояльного среднего класса, сколько нравственным перевоспитанием нации. Кроме того, польское правительство пытается переписывать историю: наиболее ярким подтверждением тому стало принятие закона, криминализирующего обвинения поляков в причастности к Холокосту. Между тем в Чехии премьер-министр Андрей Бабиш привел свою партию к победе на выборах, пообещав управлять государством как частной компанией.

Но за всеми видимыми различиями скрыты значимые сходства. Повсюду в Восточной Европе возникает новая форма нелиберального консенсуса, чертами которой выступают ксенофобия и национализм и которую, как ни странно, поддерживает молодежь, выросшая уже после крушения коммунизма. Если либералы, доминировавшие в 1990-х, выступали за права этнических, религиозных и сексуальных меньшинств, то новый консенсус базируется на защите прав большинства.

Где бы консервативные популисты ни приходили к власти, они привычно используют свое доминирующее положение для углубления культурной и политической поляризации и продвижения того стиля политики, который американский историк Ричард Хофстадтер назвал «параноидальным». Для этого стиля, в частности, характерно широкое использование конспирологических теорий. Примером может служить разделяемое многими сторонниками «PiS» мнение, что авиакатастрофа, в 2010 году унесшая жизнь Леха Качиньского — президента Польши и брата нынешнего лидера этой партии Ярослава Качиньского, — была не злополучной случайностью, но спланированным покушением. Сходную природу имеют и рассуждения сторонников «Фидес» о том, что Брюссель при финансовой поддержке миллионера венгерского происхождения Джорджа Сороса втайне планирует заполонить Венгрию мигрантами.

Кроме того, все восточноевропейские популисты говорят на одном языке — языке истинных защитников нации от внутренних и внешних врагов. По замечанию политолога Яна-Вернера Мюллера, «популисты заявляют, что они и только они, являются представителями народа», причем такое притязание «неизменно имеет этическую природу». Ни «Фидес», ни «PiS» не претендуют на то, чтобы считаться представителями всех венгров или всех поляков: они настаивают на том, что представляют только «истинных» венгров и «истинных» поляков. В их руках демократия из инструмента объединения общества превратилась в инструмент его разобщения, поскольку любые институты, не являющиеся мажоритарными, получают от популистов клеймо «антинародных».

Еще одна черта, типичная для восточноевропейского популизма — его двусмысленное отношение к Европейскому союзу. Последние опросы службы «Евробарометр» свидетельствуют, что жители Восточной Европы принадлежат к самой проевропейски настроенной публике континента, но при этом они же избирают себе правительства, состоящие из ярых евроскептиков. В свою очередь эти правительства, риторически используя Брюссель как «боксерскую грушу», обращают себе во благо его денежные щедроты. В 2006—2015 годах экономика Венгрии выросла на 4,6%, но при этом подсчеты консалтинговой фирмы KPMG и венгерской исследовательской компании GKI показывают, что без финансирования со стороны ЕС ее ждал бы спад на 1,8%. Польша в свою очередь является крупнейшим получателем средств Европейского структурного и инвестиционного фонда, занимающегося экономическим развитием отстающих регионов Европы.

Подъем антилиберального популизма в Европе продолжается уже не один год, но, чтобы понять, почему именно на востоке континента подобные настроения проявили себя сильнее всего, необходимо переосмыслить историю региона с момента падения коммунизма. Революции 1989 года, недавние экономические потрясения, упадок могущества США и кризис ЕС в совокупности создали ту гремучую смесь, которая породила популистский взрыв.


Свобода, братство, обыденность

Хотя европейский популизм был на подъеме уже с начала нынешнего десятилетия, превращение его в доминирующую политическую силу региона предопределил миграционный кризис 2015—2016 годов. Опросы общественного мнения показывают, что большинство жителей Восточной Европы относятся к мигрантам и беженцам с недоверием. Согласно исследованию, проведенному компанией «Ipsos» в сентябре 2017 года, лишь 5% венгров и 15% поляков считают, что иммиграция положительно влияет на их страны, в то время как 67% венгров и 51% поляков согласны с утверждением, что «мы должны полностью закрыть наши границы для беженцев».

Телевизионные картинки нескончаемого людского потока, хлынувшего на континент в ходе кризиса, породили в Восточной Европе демографическую панику, заставив местных жителей думать, что их национальные культуры находятся под угрозой исчезновения. На сегодняшний день регион состоит из небольших и этнически гомогенных сообществ, население которых стареет. Так, лишь 1,6% жителей Польши родились за границей и только 0,1% из них мусульмане. Ныне Восточная и Западная Европа отличаются друг от друга не столько уровнем благосостояния граждан, сколько культурным и этническим разнообразием. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить Австрию и Венгрию, соседние государства, примерно сопоставимые по площади и некогда входившие в состав империи Габсбургов. В Венгрии доля иностранного населения составляет чуть менее 2%, а в Австрии — 15%. Только 6% жителей Венгрии родились за границей, и в основном это этнические венгры из Румынии; в Австрии же аналогичный показатель составляет 16%. В политическом воображении восточноевропейцев культурное и этническое разнообразие предстает реальной угрозой жизни народа, а противодействие этой угрозе составляет саму суть нового антилиберализма.

Отчасти страх перед разнообразием коренится в пережитых исторических потрясениях — в распаде многонациональной Австро-Венгерской империи после Первой мировой войны и советской оккупации Восточной Европы после Второй мировой войны. Но остроту политического шока, вызванного нашествием беженцев, нельзя объяснить сугубо историческими причинами. Скорее в ходе миграционного кризиса восточноевропейцы просто поняли, что являются свидетелями новой глобальной революции. Причем это революция не европейских масс, а сторонних мигрантов, и вдохновляют ее не идеологические проекты лучшего будущего, а картины реальной жизни по другую сторону границы. Из-за глобализации мир сжался до размеров деревни, позволив людям сопоставлять свою жизнь с жизнью других людей в любом уголке земного шара. В наши дни жители небогатых регионов планеты не сравнивают себя с соседями: они ориентируются на богатейших и процветающих, чей достаток выставлен на всеобщее обозрение благодаря всепроникающей силе современных коммуникационных технологий. Французский либеральный философ Раймон Арон был прав, изложив полвека назад следующую мысль: «Для человечества, стремящегося к унификации, неравенство между отдельными народами приобретает ту же значимость, какую прежде имели различия между классами». Если вы бедный житель африканской страны, ищущий экономически надежного будущего для своих детей, то наилучшее, что вы можете для них сделать, это позволить им родиться в богатой стране типа Дании, Германии, Швеции или на худой конец Чехии и Польши. В результате идея перемен для него ассоциируется не с преобразованием власти в собственной стране, а со сменой места жительства. И жители Восточной Европы ощущают угрозу, исходящую от этой новой революции.

Ирония заключается в том, что теперь, с ужасом реагируя на великое переселение народов, Восточная Европа забыла, что в 1989 году стремление покинуть свою страну было для многих участников революционного движения более весомым стимулом действовать, чем желание обзавестись более широким политическим влиянием у себя дома. После падения Берлинской стены многие обитатели коммунистического лагеря выражали свою тягу к переменам, эмигрируя на Запад, а не оставаясь дома и не включаясь в демократическую политику. В 1989 году восточноевропейцы мечтали не об идеальном мире, а о нормальной жизни в нормальной стране. Если и имелась утопия, объединявшая левых и правых в период посткоммунистического транзита, то это была именно утопия нормальности. Изобретение чего-то нового было под запретом. Вспомним слова премьер-министра Чехии Вацлава Клауса о невозможности обретения золотой середины между капитализмом и социализмом: «Третий путь ведет в “третий мир”». Восточноевропейцам казалось, что объединение Европы будет похоже на объединение Германии, и в начале 1990-х чехи, венгры и поляки завидовали восточным немцам, которые, получив новые паспорта за один день, могли тут же начать тратить свои немецкие марки.

Как правило, революции всегда становятся первопричиной серьезных демографических потрясений. Когда грянула Французская революция, многие ее противники были вынуждены бежать за границу. Приход большевиков также заставил миллионы людей покинуть Россию. Но и в первом, и во втором случае нового будущего за пределами родины искали представители проигравшей стороны, считавшиеся врагами революции. В 1989 году, напротив, на Запад первыми отправились те, кто наиболее страстно жаждал перемен у себя дома. Для многих либерально настроенных жителей Восточной Европы недоверие к патриотической лояльности своей нации и желание влиться в современный мир сделали эмиграцию логичным и обоснованным вариантом обустройства собственной жизни.

В результате побочным эффектом революций 1989 года стало нарастание демографического спада в только что освободившихся государствах Восточной Европы. С 1989-го по 2017 год население Латвии сократилось на 27%, Литвы — на 23%, Болгарии — почти на 21%. Всего за десятилетие население Венгрии сократилось на 3%. На 2016 год в одной только Великобритании проживает миллион поляков. Этот исход молодых и талантливых затронул страны, где население стареет, а уровень рождаемости низок. Совокупность указанных трендов создала объективные предпосылки для паники.

Таким образом, подъем популистских сил в Восточной Европе лучше всего объяснять, ссылаясь на тягу к эмиграции и страх перед иммиграцией. Победа националистического популизма, который подпитывается ощущением, что над идентичностью страны нависла опасность, стала итогом массового отъезда из региона молодежи, совпавшего с предчувствием масштабной иммиграции извне. Переезд на Запад равнозначен повышению социального статуса, и потому оставшиеся дома восточные европейцы начинают чувствовать себе неудачниками. В странах, откуда большинство молодежи мечтает уехать, возвращение домой из западной эмиграции выглядит социально бессмысленным шагом.

В последние годы в дополнение к сказанному усиливавшееся стремление к самоутверждению стимулировало у жителей Восточной Европы негативное отношение к указаниям, поступающим из Брюсселя. В 1990-е местные политики, ориентируясь на вступление в НАТО и ЕС, выражали готовность добросовестно следовать либеральным учебникам, но теперь им хочется утвердить себя в качестве полноправных членов европейского клуба. Опыт интеграции государств Восточной Европы в ЕС представляется зеркальным отражением опыта обычного иммигранта, пытающегося влиться в жизнь какой-то чужой страны. Иммигранты первого поколения добиваются признания, перенимая ценности принявшего их государства. Иммигранты второго поколения, рожденные на новой родине, боятся, что к ним будут относиться как к людям второго сорта и поэтому у них появляется интерес к традициям и ценностям родительской культуры. Нечто подобное произошло и с государствами Восточной Европы после вступления в ЕС. Прежде их жители считали вмешательство Брюсселя во внутреннюю политику их государств большим благом, но со временем они начали видеть в нем нетерпимое попрание национального суверенитета.


Возвращение геополитики

В роли последнего фактора, предрешившего антилиберальный поворот Восточной Европы, выступило непреходящее и глубокое ощущение геополитической уязвимости региона. В 1946 году венгерский интеллектуал Иштван Бибо опубликовал эссе «Горе малых государств Восточной Европы». Там он писал, что демократии в этом регионе всегда суждено оставаться заложницей исторических травм, обусловленных приниженностью и гнетом со стороны внешних сил. Так, Польша прекратила существовать как независимое государство в конце XVIII века, после раздела ее территории между Россией, Австрией и Пруссией. В Венгрии же национальная революция 1849 года окончилась неудачей, а в 1920-м по условиям Трианонского договора страна вообще потеряла больше двух третей своей территории.

Но травмы, нанесенные историей, не только побуждают восточноевропейские общества не доверять внешним источникам влияния; одновременно они, по словам Бибо, закрепляют веру в то, что «расширение свободы ставит под угрозу национальную идею». Восточноевропейцы приучили себя с подозрением относиться к любой космополитической идеологии, которая вторгается в их пределы, будь то универсализм католической церкви, либерализм поздней империи Габсбургов или марксистский интернационализм. Чешский писатель и диссидент Милан Кундера сумел точно передать это ощущение беззащитности, определив маленькую нацию как такую, «чье существование может прекратиться в любой момент». Гражданин большой страны может не сомневаться в выживании собственной нации: «В гимне его государства поется о величии и вечности. А вот польский гимн начинается строкой “еще Польша не погибла”».

Эмиграция, начавшаяся в Восточной Европе после 1989 года, не только породила в регионе демографическую панику, достигшую апогея во время кризиса с беженцами; она также лишила здешние страны всех тех граждан, которые могли бы стать защитниками либерализма на местах. В итоге либеральной демократии Восточной Европы приходилось все больше полагаться на поддержку внешних акторов в лице ЕС и США, в которых со временем стали видеть фактор, реально ограничивающий власть большинства. Например, именно желание Бухареста разрешить давний спор с Венгрией о правах этнических венгров, проживающих на румынской территории, явилось главнейшим импульсом, заставлявшим Румынию вступить в ЕС, поскольку один из критериев вступления, известный как Копенгагенский критерий, предусматривает предоставление правовой защиты национальным меньшинствам.

Передача ведущей роли в консолидации либерально-демократических сил Восточной Европы Европейскому союзу и Соединенным Штатам Америки означала, что демократия в регионе будет в неприкосновенности лишь до тех пор, пока позиции Брюсселя и Вашингтона остаются здесь незыблемыми. Но в последнее десятилетие геополитическая ситуация изменилась. Дорогостоящие военные операции за рубежом вкупе с глобальным финансовым кризисом и без того не способствовали укреплению положения США, но избрание Дональда Трампа на пост президента вовсе поставило под сомнение преданность Вашингтона старым союзникам. Тем временем в самой Европе череда потрясений, последовательно вызванных финансовыми неурядицами, наплывом мигрантов и британским референдумом, заставила усомниться в будущем европейской интеграции. Все это происходило именно в тот момент, когда Россия под авторитарным руководством президента Владимира Путина начала возвращать себе позиции ведущей региональной державы, отобрав у Украины Крым в 2014 году и продолжая поддерживать сепаратистов на востоке этой страны.

В 1991 году Хантингтон предупреждал, что сильная и недемократическая Россия создаст проблемы для демократий Восточной Европы. Действительно, усиление России при Путине действует на них губительно. Для таких восточноевропейских лидеров, как Орбан, уже сытых либерализмом по горло, примененная Путиным комбинация авторитаризма и антизападничества предоставила модель для подражания. Для многих поляков возрождение российской угрозы стало ключевым аргументом при голосовании за антилиберальное правительство, способное защитить нацию. В других восточноевропейских государствах, например в Прибалтике, Россия попросту играет роль спойлера, распространяя дезинформацию. По всей Восточной Европе возвращение к состоянию геополитической незащищенности способствовало дискредитации либеральной демократии.


Нелиберальная Европа?

Восточноевропейский популизм — явление относительно новое, но при этом глубоко укоренившееся, поэтому нет никаких оснований полагать, что он исчезнет в обозримой перспективе. Как пишет австрийский журналист венгерского происхождения Пауль Лендвай: «В “нелиберальной демократии” Орбана печально то, что ей не видно конца». В самом деле, именно нелиберальная демократия стала той новой формой авторитаризма, появление которой два десятилетия назад предрекал Хантингтон. Причем особенно опасной ее делает тот факт, что эта форма авторитаризма зарождалась в демократической среде.

Новые популисты не фашисты. Они не верят в наличие у насилия какого-либо преобразовательного потенциала, а их методы далеко не так репрессивны. Но они не ценят либеральную модель сдержек и противовесов и не видят необходимости в конституционных ограничениях власти большинства, которые составляют сегодня суть европейского права. Следовательно, главный вызов, который принес с собой восточноевропейский популизм, связан не с угрозой существованию демократии на уровне национального государства, но с сохранением целостности в масштабах ЕС. Чем больше будет число стран, отвернувшихся от либерализма, тем острее будут их конфликты с Брюсселем и тем активнее они будут проверять на прочность власть ЕС — что, в частности, делает Польша при проведении своей судебной реформы. В целом это влечет за собой риск развала Европейского союза и превращения Европы в несвободный и расколотый континент.

Перевод с английского Екатерины Захаровой




Перевод осуществлен по изданию: Krastev I. Eastern Europe’s New Despots: The Long Road to Democratic Decline // Foreign Affairs. 2018. Vol. 97. № 3 (May-June). P. 49—57.


 

Версия для печати