Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Неприкосновенный запас 2007, 4(54)

Советское в постсоветском: размышления о гибридности современной российской культуры потребления одежды

Анна Тихомирова (р. 1978) - историк культуры, аспирантка отделения восточноевропейской истории Университета города Билефельд (Германия).

 

Введение

 

«...В этом году 4 июля я отмечал в баре на верхнем этаже нового роскошного отеля "Риц-Карлтон Москва" [...] На линии горизонта в лучах поздно садящегося солнца ультрасовременные стеклянные башни соперничают по красоте с монументами сталинской эпохи. Внизу нескончаемый поток модно одетых покупателей вытекает из дорогих бутиков, арендующих помещения в перестроенном ГУМе, где в советские времена на продажу был выставлен ограниченный ассортимент мрачного ширпотреба...»[1]

 

Не только предвзятый глаз западного наблюдателя, но и сами россияне, по данным социологических опросов, считают, что «стали одеваться лучше» - по сравнению с советским прошлым. Действительно, по сравнению с дефицитом позднесоветского времени «человек потребляющий» 2000-х годов оказался опьянен выбором и товаром, возможностью шопинга не как утомительного стояния в очередях, а как развлечения и досуга, источника удовольствия (по данным «Левада-центра», поход по магазинам для развлечения входит в первую десятку излюбленных способов проведения свободного времени россиян). Вежливыми стали продавцы. С переходом многих магазинов одежды на практически круглосуточную работу (особенно в Москве) изменились ритмы города, потребление приобрело характер «неограниченного».

Поездки провинциалов в Москву за одеждой сменились шоп-турами в Италию. Сменился режим потребления в целом. В 1990-е на место специфической позднесоветской «культуры потребления»[2] пришли хаотичные и неравномерные попытки трансформации в западноцентричное «общество потребления» с преобладанием «количественного стиля»[3]. Чем же тогда явились 2000-е, с их антизападничеством и ностальгией по брежневскому периоду как по «золотому веку»? Сменилась доминирующая идеология потребления: исчез позднесоветский дискурс «развеществления», трансформировавшись в полную его противоположность - идеологию «потребительства» и легитимацию «материалистических» установок. Постсоветское общество охватил вирус «гламурной лихорадки».

Однако означает ли смена институций и доминирующих дискурсов также смену габитуса «человека потребляющего» и логики его повседневных практик потребления одежды? Меняется ли микроуровень одновременно с изменениями макроуровня? Рассмотрим на эмпирическом материале постсоветской России гипотезу о потребителе не как о пассивной жертве, а как об активном деятеле со своим Eigen-Sinn, могущем в повседневности по-своему - в том числе и под влиянием позднесоветского опыта потребления - интерпретировать доминирующую постсоветскую идеологию[4]. Сфера потребленияпредставляется хорошим примером для осмысления постсоветских трансформаций, ибо именно через повседневное потребление человек прежде всего интериоризирует смены политических режимов. Пример одежды представляется особенно интересным и многообещающим с точки зрения возможностей языка одежды - в том числе в качестве средства конструирования всевозможных идентичностей (от гендерной до национальной) - и таким образом, дает прекрасную возможность проследить влияние структурных трансформаций на повседневное конструирование идентичностей в постсоветском пространстве. В более широком контексте, в центре моего внимания находится «человек советский в постсоветском пространстве», или же микроизмерение макроизменений.

 

Структура капиталов постсоветского «человека потребляющего»

Попробуем представить себе габитус и структуру капиталов типического постсоветского «человека потребляющего» (составление дифференцированной типологии потребителей не входит в рамки данной статьи)[5]. Насколько иной была ментальная матрица «человека постсоветского» по сравнению с «человеком советским»? Следуя стратегиям саморепрезентации, «человек советский» в интервью предпочитал коллективные механизмы самоидентификации (использование риторической конструкции «мы» в нарративах). Стержнем такой самоидентификации назывались работа и трудовой коллектив, значимыми были коллективные досуговые практики (прежде всего, отдых по профсоюзным путевкам).

Далее, самоидентификация осуществлялась противопоставлением культурного капитала экономическому с подчеркиванием незначимости последнего (обусловленной как наличием работы, денег и, одновременно, дефицита, так и интериоризацией диспозиций легитимного вкуса советского официального дискурса моды). Акцентировалось, что «материальное» все же было не на первом месте, «шмотки не самоцель»[6]. Подчеркивалась экзистенциальная значимость высокой «культурной насыщенности» жизни - регулярные посещения театров, музеев и так далее. Характерно было серьезное отношение к обучению в вузах (намерение в дальнейшем работать по специальности) и романтизация студенческой жизни, отчасти обусловленная соответствующими коллективными досуговыми практиками (студенческие поездки в колхоз «на картошку», студенческий КВН и прочее). Экзистенциально важным был социальный капитал («связи», «блат»), открывающий доступ к ограниченным ресурсам.

Стратегии саморепрезентации человека постсоветского, на первый взгляд, полностью изменились. Однако в действительности можно говорить о преемственности с позднесоветской «коллективной» самоидентификацией, только теперь это «мы» конструировалось в большей степени не через коллективные досуговые практики советского образца, а в русле так называемой «негативной идентичности» - через «мы» жителей «новой возрождающейся России», развивающейся особым, отличным от Запада путем[7]. Иными словами, произошла интериоризация подавляющим большинством населения путинского дискурса «новой российской национальной идеи» и имплицитно сконструированного в постсоветских СМИ 2000-х образа Запада как «врага», точнее, Запада как «не понимающего» Россию и постоянно ждущего от нее какой-то дурацкой демократии.

Удельный вес социального капитала, а также соотношение значимости культурного и экономического капитала на первый взгляд кардинально изменились у постсоветского «человека потребляющего». На первый план выходят капитал экономический и примат материального над духовным, внешнего над внутренним (культ «внешней красоты» и «красивого тела») в системе ценностей[8]. Во-первых, «материалистичность» устремлений постсоветского человека берет начало в «материализме» 1970-х (существовавшем, но замалчивавшемся как в дискурсе, так и в самопрезентациях в интервью). Во-вторых, во многом такие материалистические установки подпитываются проникнутым идеологией потребительства постсоветским телевидением; а телевидение является ультимативно доминирующим медиа для постсоветского «человека потребляющего» (постсоветские люди как «сообщество телезрителей»). В-третьих, «человек потребляющий» 2000-х чувствует относительное соответствие предложения своим материальным возможностям (чего абсолютно не было в позднесоветское время). К тому же для 2000-х, в целом, характерна куда большая удовлетворенность своим уровнем доходов, нежели для предыдущего десятилетия. Для постсоветских россиян чрезвычайно важно было преодолеть именно эту черту бедности и униженности, разочарования в идеалах как социализма, так и быстрого капиталистического преобразования в блаженное «общество потребления западного типа». Поэтому уровень довольства своей жизнью вырос примечательно резко: в ответ на вопрос «Левада-центра» «В какой мере вас устраивает сейчас жизнь, которую вы ведете?» - в 1997 году лишь 20% ответили: «Вполне и по большей части устраивает», а в 2007-м это были уже гордые 43%[9]. В 2001 году при ответе на вопрос «К какой группе населения вы, скорее всего, отнесли бы свою семью?» - значительная часть населения (от 42% до 48%) причисляла себя к категории: «На продукты денег хватает, но покупка одежды вызывает серьезные затруднения»; от 25% до 28% сказали, что «денег хватает на продукты и одежду, но покупка товаров длительного пользования является для нас проблемой», от 21% до 23% утверждали: «Мы едва сводим концы с концами, денег не хватает даже на продукты». А в 2006-м это соотношение было уже качественно иным, уровень жизни россиян явно повысился. Так, выровнялось соотношение группы, которой хватает только на продукты, и той, которой хватает и на продукты, и на одежду (от 36-37% и 35-38% соответственно); и значительно сократилась группа «едва сводящих концы с концами» (13-19%)[10].

 

Место одежды в системе ценностей постсоветского «человека потребляющего»

Какое же место занимает мода и одежда в системе ценностей и жизненных притязаний постсоветского «человека потребляющего»? Несмотря на то что в этом списке одежда располагается после желания иметь собственный дом, квартиру, бытовую технику, в целом можно отметить повышенную значимость одежды для постсоветского человека и готовность платить за одежду большие деньги (куда бóльшие, чем, скажем, в странах Западной Европы). «Цены пока слишком высоки для нас, - рассуждает Вера Черкасова, юрист компании, занимающейся недвижимостью, восхищаясь строгим кардиганом. - Но русские женщины готовы потратиться на внешний вид»[11]. Интерпретировать это можно, с одной стороны, как компенсаторную функцию постсоветского потребления.Во-первых, это компенсация пережитого в советский период дефицита модной одежды - наряду с непреодолимым желанием ее иметь. Во-вторых, компенсация отсутствия (либо малого наличия) в постсоветский период прочих доступных визуальных средств демонстрации собственного социального статуса (своей квартиры, дома, загородного дома и так далее), так что одежда становится одним из самых простых, быстрых и доступных в денежном отношении средств визуальной демонстрации социального статуса. Эта черта также свидетельствует о явной преемственности с позднесоветским периодом, с его знаменитым «отдать последнее за шубу!», то есть экономить на еде и здоровье, но зато «ходить королевой»[12]. С другой стороны, свойственное постсоветскому потребителю «демонстративное потребление» уходит корнями куда глубже, нежели в советский период, и обусловлено исторически сложившимся «щегольским» менталитетом российского «человека потребляющего»[13]. В-третьих, это объясняется общим контекстом отношения постсоветского человека к деньгам, его основная стратегия «тратить деньги» (а за этим убеждением стоит в том числе и отсутствие веры в возможность долголетнего стабильного развития и планирования) кардинально отличает такой менталитет от западноевропейского. Более того, не считать деньги считается в постсоветской России хорошим тоном.

 

Диспозиции хорошего вкуса в повседневных практиках постсоветского «человека потребляющего»

Какую одежду постсоветский «человек потребляющий» считает «красивой», какого человека - «красиво и хорошо одетым»? Иными словами, насколько изменились диспозиции хорошего, или легитимного, вкуса постсоветского человека, которые движут им в повседневных практиках потребления? Такие основополагающие диспозиции советского хорошего вкуса, как «скромность» и «приличность», не только оказались обесцененными для подавляющего большинства постсоветских потребителей, но и скатились в сферу непроговариваемого постсоветского доминирующего дискурса моды и потребления. Какие же диспозиции заняли освободившуюся нишу? «Нарядность» и «яркость» против «серости» и «мрачности».Так, в ответах на вопрос о том, как одеваются люди в сегодняшней России, сквозит риторическая конструкция противопоставления «сегодня» и «раньше» - с подчеркиванием разрыва в пользу постсоветского: «более ярко, больше цветов стало», «все ходят разнаряженные, бабушки и то стали принаряжаться», «вся одежда - разных цветов», «нарядней», «нет серости, как раньше»[14]. В действительности же такое противопоставление не совсем соответствует действительности. Диспозиции «нарядности» и «яркости» были диспозициями хорошего вкуса и позднесоветского времени (другое дело, что не каждый советский потребитель мог воплотить их в жизнь), в том числе и в официальном дискурсе моды и потребления. Ведь политическое значение социалистической моды заключалось, в частности, в том, чтобы своей яркостью и нарядностью продемонстрировать экономические достижения государственного социализма. В отличие от идеологов советской моды для потребителей постсоветская «разноцветность» должна была символизировать приобщение к «Западу» (в советское время представление о собственной «серой» одежде формировалось во многом через контраст с воображаемым потреблением «Запада»), однако реальные западные практики носки одежды абсолютно не коррелировали с практиками воображаемого потребления. Так, в одном из своих постов пользователь «Живого журнала» аm1975 так описала впечатления от одежды немецких женщин:

 

«...Я люблю наблюдать за немецкими женщинами. [...] Так вот. О наболевшем. Об одежде. Помнится, когда мы только приехали, меня поразила серость. [...] Был февраль, погода в Германии не располагала к тропическому настроению, и на улицах превалировали бурый, серый, хаки. Изредка, как лучик света в темном царстве, через эту мглу пробивался светло-бежевый, или светло-каштановый, или лиловый. Под хлещущим дождем по улицам бродили аккуратно одетые, умытые и причесанные, благоухающие не самым дешевым парфюмом люди цвета грусти. Странно, подумала девочка 21 года. У них же здесь все есть. Вон в магазинах сколько всего висит. Может, это просто межсезонье? [...]»[15]

 

Следующая значимая диспозиция - «аккуратность», «опрятность», «чистота».Один из примеров сохранения этой классической диспозиции советского хорошего вкуса и в постсоветский период - это отношение к глажке одежды как к абсолютно необходимому действию. Неотглаженная одежда воспринимается как «неряшливая» и «небрежная». Особенно отчетливо этот конфликт символических коннотаций проявляется через сравнение одежных практик постсоветских и западноевропейских потребителей глазами постсоветского человека потребляющего:

 

«...И когда [...] этот [...] от кутюрье ходит в жатых брюках, не пойми на что похожих, и пиджачишко такой же, вот мужской костюм, и это, говорят, от кутюрье, и стоит Бог знает сколько, я это не приемлю. Да, и хрен с ними, с кутюрье-то! Я все-таки считаю, что вещь должна быть отглажена. Я [...] примерно месяц назад была на свадьбе. Один наш сотрудник выдал внучку за француза. И там [...] была группа поддержки из Франции. Как они были одеты - русский человек никогда так не оденется. Поэтому, конечно, нас и отличают. Вот если раньше говорили - о, вот русского можно сразу заметить, потому что он одет очень плохо, я бы сейчас сказала по-другому - русского можно заметить, потому что он одет аккуратно, пусть это синтетическая ткань, но вот наши люди, они все-таки тяготеют к какой-то иной форме одежды, нежели западные. Говорят, это свобода. Внутренняя. Ой, вы знаете, мне кажется, что [...] глаженая юбка не стесняет внутренней свободы. [...] Мне не нравится мятый пиджак, и принимайте меня в отглаженном. И потому, что у меня глаженый пиджак, я не лицо второго сорта, у меня просто глаженый пиджак. И все-таки для русских, мне кажется, характерна [...] аккуратность в одежде…»[16]

 

Ультимативность «аккуратности», «опрятности» (одним из элементов которой является и глажка одежды) как диспозиций легитимного вкуса советского официального дискурса моды можно интерпретировать как проявление «социального контроля над советским телом», как «дисциплинирование тела», что вписывалось и в более общий властный концепт примата коллектива над индивидуумом. Перенесение же этой диспозиции из советского в позднесоветский доминирующий дискурс моды объясняется сохранением его формы как «советской» («диктующей и контролирующей») - и прекрасно вписывающейся в путинскую политику «коллективной консолидации» населения. Таким образом, перед нами еще одно подтверждение «мы» - несмотря на прокламацию «я». В свою очередь, интериоризация этой диспозиции на уровне повседневных практик постсоветских потребителей представляет собой еще одно доказательство живучести «советской матрицы» мышления и модуса взаимоотношения с властью на основе «подчиненности», «управляемости» и «контролируемости».

Еще одна из основных диспозиций советского официального дискурса моды и потребления - «соответствие возрасту» - в несколько смягченном варианте перешла в постсоветский дискурс и практики (ее разделяют 67% респондентов опроса ФОМа «Мода и манера одеваться», 2006)[17]. В отличие, скажем, от Западной Европы, где границы возраста в одежде достаточно стерты, в постсоветской России, несмотря на «глобализацию», по сути, продолжают действовать представления о возрасте позднесоветского периода (когда женщина старше 40 лет уже считалась «пожилой»). В наибольшей степени эту диспозицию разделяют представители скорее консервативных групп - пожилые люди, деревенские жители, горожане с низким уровнем образования. Что отчасти понятно и объяснимо, принимая во внимание как низкую продолжительность жизни в России, так и особенности социализации (окончание вуза в 21 год, раннее начало самостоятельной трудовой деятельности, к 30 годам уже значительный опыт работы, жизни в браке, дети-школьники и так далее).

Еще одна классическая диспозиция советского «хорошего вкуса», перешедшая в постсоветские повседневные практики, - «добротность» и «качественность»(ибо «человек потребляющий» 1990-х обжегся на китайском ширпотребе). Однако - и это характерно для всех сохранившихся диспозиций советского «хорошего вкуса», кроме «соответствия возрасту», - в процентном соотношении эта диспозиция набирает совсем немного. Так, всего лишь 2% участников опроса ФОМа отметили «добротность и качественность» как важные диспозиции «хорошего вкуса» в одежде: «много хорошо пошитой одежды сейчас носят люди», «стали неплохо шить одежду, из-за границы много привозят»[18] .

 

«...Каждый второй россиянин хотел бы одеваться более модно, современно, нежели он одевается сейчас. Это желание гораздо чаще присуще женщинам (60%, среди мужчин - 37%) и молодежи (61%). Часто (в 54% случаев) его выражали и люди среднего возраста (напомним, что в этой возрастной группе лишь 34% оценивают свой внешний вид как отвечающий требованиям моды)...»[19]

 

Пожалуй, основной диспозицией «легитимного вкуса» для постсоветского «человека потребляющего» можно назвать «модность», приравнивающуюся к «современности» и «культурности»: по мнению половины россиян (51%), «для культурного человека обязательно быть модно, современно одетым»[20].

 

«Оценивая собственный внешний облик, 39% участников опроса заявили, что они одеваются модно, современно. Подобный ответ доминирует лишь среди молодых людей от 18 до 35 лет (64%). Немногим большая доля россиян (44%) заявили, что они одеваются немодно. В этом убеждены две трети пожилых людей и половина (49%) россиян в возрасте от 35 до 54 лет. Между распределениями ответов мужчин и женщин нет статистически значимых различий....»[21]

 

Основной причиной невозможности осуществления желания одеваться модно называется недостаток материальных средств (42% опрошенных). Все остальные причины - ограниченность ассортимента, нехватка времени на приобретение модных вещей, возраст и прочее - назывались крайне редко (1-2%)»[22]. Таким образом, происходит синонимизация понятий «модно» и «дорого», что означает разрыв с императивом позднесоветских журналов мод: «Дорого - еще не значит модно!» Можно сказать, что «богато одеваться» (в духе «я себя не на помойке нашла») - это отдельная важная диспозиция хорошего вкуса постсоветского «человека потребляющего». Объясняется это стремление, с одной стороны, опытом позднесоветского времени (вкус к роскоши как ключевой в образе жизни номенклатуры и недостижимо-эталонный для «простого советского человека»). Дорогая одежда для постсоветского советского визуализирует оптимистичное мироощущение «У меня все хорошо!», и отчасти это объясняет характерную еще в целом для постсоветского человека потребляющего неспособность читать дресс-коды западной повседневной одежды (если у него все хорошо, то почему же этого «по нему не видно»?). С другой стороны, склонность «богато одеваться» можно было бы объяснить особенностями российского имперского менталитета в целом («царская роскошь», репрезентирующая могущество Российской империи), а также «евразийскими» особенностями формирования российского государства и общества («азиатская роскошь»). В этом ключе можно интерпретировать в том числе нередко кажущуюся иррациональной любовь постсоветского «человека потребляющего» к роскошным мехам и шубам (хотя в российские зимы давно уже невозможно по-настоящему замерзнуть). Постсоветский период размыл характерные для позднесоветской культуры потребления границы «нарядного» и «повседневного» - теперь женщин в норковых шубах можно увидеть и днем в метро.

Наконец, воистину экзистенциальной диспозицией «хорошего вкуса» постсоветского «человека потребляющего» (и символизирующей разрыв с позднесоветской ментальной матрицей) я бы назвала гендерную обусловленность вкуса.Что она подразумевает? Во-первых, красивая одежда - это одежда «истинно женственная» и «истинно мужественная», подчеркнуто «эротичная» (прежде всего для женщин, воспринимаемых в постсоветском обществе преимущественно как сексуальный объект и «товар», а не как субъект потребления), противопоставляемая стилю унисекс. Обязательными атрибутами такой одежды являются туфли на каблуке (предпочтительно на шпильке), обтягивающая и подчеркивающая формы одежда. Во-вторых, гендерная обусловленность вкуса предполагает так называемую «ухоженность», обязательную для женщин(под умением «ухаживать за собой» в постсоветском культурном контексте не в последнюю очередь подразумевается использование женщинами декоративной косметики - практически в обязательном порядке)[23]. Женщины, не пользующиеся декоративной косметикой, негативно воспринимаются среднестатистическим постсоветским «человеком потребляющим» как «неухоженные».

Особенно отчетливо значимость этих диспозиций проявляется в том, как постсоветская женщина сравнивает (в свою пользу!) собственный внешний облик с внешностью западноевропейских женщин. Так, в вышеупомянутой записи в ЖЖ-дневнике am1975 с неприятным удивлением описаны ощущения от одежных практик немецких женщин:

 

«…Тогда меня невероятно поразила страсть живущих в Германии женщин к полнейшему нивелированию своей женственности. Чем мешковатей, тем лучше. Штаны должны обязательно висеть на попе таким образом, чтобы только искушенный или очень уж заинтересованный и изголодавшийся мужской взгляд мог определить форму того, что, по сути, должно было бы быть если не подчеркнуто, то хотя бы элегантно обозначено. Платья и юбки - удел тинейджеров и дам постпостбальзаковского возраста. [...]

Свитера и пуловеры по-хорошему должны обязательно быть столь обтекаемо-бесформенны, чтобы визави владелицы данной части одежды никак не могли бы заподозрить в сексуальном домогательстве. Ну нельзя сексуально (да и НЕсексуально тоже) домогаться дамы, у которой шея плавно переходит в рельеф крупной вязки на свитере, а там, где кончается рельеф, уже начинается мешок на попе. ТАКОЕ нельзя хотеть [...]»[24].

 

Пост получил широкий резонанс - попал в топ «Яндекса» и получил большое число комментариев, в которых в основном выражено согласие с точкой зрения автора; лишь некоторые аргументировали свое несогласие с характерным для постсоветского сознания диктатом «женственности напоказ».

В итоге многие диспозиции «хорошего вкуса» постсоветского «человека потребляющего», сложившиеся во многом как «воображаемые западные», оказались практически диаметрально противоположными реально существующим западным одежным практикам. С другой стороны, в постсоветской культуре потребления одежды перестало существовать характерное для предыдущего периода несоответствие диспозиций легитимного вкуса в доминирующей идеологии моды и в повседневных практиках потребления одежды.

 

Иерархии символически значимой одежды для постсоветского «человека потребляющего»

Мы проанализировали диспозиции легитимного вкуса постсоветского «человека потребляющего». Посмотрим теперь, какие иерархии символически значимой одежды из них вытекают - на примере трансформации трех значимых для позднесоветского потребителя оппозиций: 1) «западная» vs. «отечественная», 2) «новая» vs. «поношенная», 3) «пошитая» vs. «готовая».

«Западная» vs. «отечественная».Для позднесоветского потребителя на вершине этой иерархии безоговорочно стояла одежда западного производства («импортная», «фирменная» одежда преимущественно отличного качества). Как через постоянное воображаемое потребление ее (образы и символы из художественных фильмов и каталогов одежды), так и через спорадически осуществляемые покупки предметов одежды (в «Березке», у фарцовщиков) у позднесоветского человека сложилось глубинное «доверие» к одежде западного производства[25].

Именно изделия «родной фирмы» - а не продукция советских швейников - стали для советского «человека потребляющего» действительно «вещами-товарищами», дающими ровно то, что обещают: так советская власть проиграла битву за моду, не сумев завоевать доверия потребителя[26]. Легитимация власти через удовлетворение нужд потребителей провалилась. Однако в 1990-е годы рухнула и эта, казавшаяся незыблемой категория «доверия» бывшего советского потребителя к импортной одежде: на российский рынок хлынул некачественный китайский и турецкий ширпотреб.

На этом фоне 2000-е годы оказались отмечены любопытными синхронными процессами. С одной стороны, частично восстановилось доверие к западной одежде и сформировалось дифференцированное к ней отношение - но не к конкретным маркам одежды, а к ее стране-изготовителю (историческое отсутствие читаемости групповых кодов потребления в России). Например, «немецкая одежда», доверие к которой базируется еще на позднесоветском опыте потребления одежды производства ГДР (высокое качество пошива и практичность как основные ассоциируемые с «немецкой одеждой» ценности). Противоположность немецкой - «итальянская одежда», доверие к которой конструируется (вытесняя советский опыт как негативный и унизительный) в виде апелляции к воображаемому царско-имперскому прошлому с его элегантностью, чувством прекрасного и вкусом к роскоши.

Параллельно с восстановлением доверия к импорту 2000-е годы отмечены ростом доверия к одежде отечественного производства, что в целом было нехарактерно для позднесоветской культуры потребления, в которой советская одежда занимала низшую ступеньку символической иерархии. Примечательно, что большинство постсоветских российских марок одежды для массового потребителя имеют иностранные названия (например, популярные «Oggi» или «Savage») - это отражает конструирование доверия к ним через апелляцию к позднесоветскому опыту (симбиоз советской «добротности» и импортной «модности»). Рост доверия к российской одежде прекрасно вписывается в риторику последних лет с ее метафорами антизападничества и национального возрождения России[27]. Через «доверие» к вещам выстраивается «доверие» к власти - и принципиально новая парадигма взаимоотношений общества и власти в России (упоминаемая уже интериоризация политического через повседневное потребление).

«Новая» vs. «поношенная».Позднесоветское общество было «обществом ремонта» с характерными практиками перешивания, переделывания и донашивания одежды[28]. Апофеозом и квинтэссенцией этих практик стал 1990 год. Это был год тотального дефицита (шили из всего подряд по причине невиданного доселе дефицита - даже тканей); травматическое переживание этого года сыграло во многом решающую роль в формировании постсоветской культуры потребления одежды как гибридной (неосознанная редукция в воспоминаниях респондентов всего позднесоветского опыта потребления на практики 1990 года и их отторжение - в качестве унизительных - стратегий выживания)[29]. Этот контекст объясняет характерное для 1990-х годов отвращение к старой, поношенной одежде и типичную для этого периода практику массового выбрасывания на помойки советской одежды (вписывающуюся и в общий контекст вытеснения советского прошлого).

Стремление покупать исключительно новую одежду должно было визуализировать попытку сконструировать свою индивидуальную и групповую идентичность с нуля, в буквальном смысле слова стерев память тела о советском прошлом: память ног о долговременных стояниях в очередях, память рук от «ухватывания» своей пары сапог, память кожи от ощущения на теле модно пошитого (но из колючего кримплена!) летнего платья или же от перешитого поношенного платья старшей сестры[30]. В свою очередь, в общие контексты 2000-х (оживление ностальгии по советскому, конструирование позднесоветского времени как «золотого века») вписывается и возросшая вдруг популярность винтажа в целом (в русле тенденций европейской моды) и советского винтажа в особенности (параллельно с желанием постсоветского «человека потребляющего» покупать новое).

Более того, в 2000-е годы и чудом сохранившаяся советская одежда в гардеробах людей становится не свидетельством унижения, позора и серости (то есть обесценивания советской биографии), а средством конструирования положительно коннотированной гибридной «советско-постсоветской» идентичности бывших советских людей. В качестве таковой аутентичная советская одежда в подавляющем большинстве случаев не используется как часть активного гардероба в повседневной жизни, а большую часть времени висит в шкафу как «бережно хранимая память тела» resp. «место памяти». В пространстве видимой повседневности 2000-х можно утверждать практически полную замену «поношенной» одежды одеждой новой - как и замену индивидуально сшитой одежды готовой(в мире постсоветского товарного изобилия само собой разумеющееся для советской женщины умение шить потеряло свою символическую значимость).

 

 

Купленное в Москве платье из шифона и босоножки к нему, 1970-е (продолжает храниться дома у информантки С.П., 1947 г.р., Ярославль, 2006):

«Вот это те вещи, что я любила! Рука не поднимается их выбросить [...]. Это платье появилось в 1970-е, когда появился красивый шифон. Мне нравилось сочетание, вот это вот дымчато-серое [...]. Я в нем ходила в театр, в этом платье. [...] А когда я была в Москве и увидела вот эти босоножки! Я их увидела сразу, но мне показалось, что это дорого, и я не отважилась-таки их купить [...] я отошла довольно далеко, а потом все-таки не смогла их не купить, вернулась и приехала с этими босоножками именно к этому платью!»

 

 

Купленный в Москве замшевый плащ, 1970-е (продолжает храниться дома у информантки С.П., 1947 г.р., Ярославль, 2006):

«Ну вот ничего они [дочки] не хотят носить у меня! Вот этот плащ, он Катюшке вообще очень хорошо! Это плащ замшевый, светлый, куплен в Москве [...] такой, золотистый, я его носила с разными шарфиками, и когда ходила в нем и в этих туфлях, все говорили, что очень элегантно!»

 

 

Куртка мужа импортная, 1980-е (продолжает храниться дома у информантки С.П., 1947 г.р., Ярославль, 2006):

«Конечно, предпочитала импортное [...] вот куртка югославская, купили мужу, носил ее с удовольствием - и посмотрите, ведь она до сих пор как новенькая, ничего ей не сделалось!»

 

 

Заключение

Постсоветская культура потребления одежды - культура гибридная, абсорбировавшая постсоветские и западные элементы, сочетающая как разрывы, так и преемственности с позднесоветским периодом. Несмотря на изменение смыслового наполнения постсоветского доминирующего дискурса моды, его «агрессивно-диктующий» модус тиражирования моды и стандартов поведения в массы остался во многом поразительно преемственным по отношению к позднесоветской «диктатуре над потребностями»[31]. Сохранилось жесткое директивное разделение на «легитимный»/«нелигитимный» вкус в одежде, а также (в трансформировавшемся виде) механизм «фейсконтроля»(сравним сегодняшнего вышибалу в модном провинциальном клубе и швейцаров советских ресторанов, могущих не пустить пообедать курортника в пляжных тапочках).

Такой модус модного дискурса в целом весьма вписывается в риторику политического дискурса в России нынешней эпохи (в строгую вертикальную структуру «начальник - подчиненный»), а также в характерный для советской и российской государственности в целом исторически сложившийся «авторитарный» тип взаимоотношений власти и общества. Габитус, ментальная матрица постсоветского «человека потребляющего» во многом остались позднесоветскими; именно советская конструкция сознания выполняет регулирующую роль. Понимание человека постсоветского в целом как «адаптирующегося, пассивного, терпеливого, лукавого» (Юрий Левада, Борис Дубин) оказалось справедливым и для сферы повседневного потребления [32].



[1]PearlsteinS. Oil, Oligarchs and Opulence // The Washington Post. 2007. July 6 (www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2007/07/05/AR2007070501928.html).

[2] В духе «новой истории потребления» я исхожу из того, что период Брежнева в СССР характеризовался не только стагнацией в сфере политики, но и «революцией потребления» в сфере экономики и культуры, в основе которой лежала легитимация власти не через террор и насилие, а через удовлетворение «насущных» потребностей. Существуют различные теоретические описания этого периода с точки зрения потребления, от концепции «запоздалого огосударствленного общества потребления» (Merl S.StaatundKonsuminderZentralverwaltungswirtschaft. Rußland und die ostmittelueropäischen Länder // Siegrist H. et al. (Hrsg.). Europäische Konsumgeschichte: zur Gesellschafts- und Kulturgeschichte des Konsums (18. bis 20. Jahrhundert). FrankfurtamMain, 1997) до специфически социалистической «культуры потребления» (на эмпирическом материале ГДР: MerkelI. UtopieundBedürfnis. DieGeschichtederKonsumkulturinderDDR. Köln, 1999). В дальнейшем я буду придерживаться культурно-антропологической дефиниции «культура потребления» (в противовес западноцентричному концепту «общества потребления»).

[3]Ушакин С. Количественный стиль: потребление в условиях символического дефицита // Социологический журнал. 1999. № 3-4. С. 187-214.

[4]Опримененииконцепции «Eigensinn» напримереГДРсм., например: Lindenberger T.Herrschaft und Eigensinn i der Diktatur. Das Alltagsleben der DDR und sein Platz in der Erinnerungskultur der vereinten Deutschland // Aus Politik und Zeitgeschichte. 2000. B40.

[5] Направленность на «практики», «практический разум» восходит к эстетической теории дистинкции, или «тонких различий», французского социолога Пьера Бурдьё, главная идея которого - в возможности реконструировать зависимость повседневных практик потребления от социального положения. По Бурдьё, структура капиталов (экономического: все, что конвертируется в деньги; социального: знакомства, контакты и прочее; культурного: в том числе и «вкус») и динамика ее развития производят «габитус» (как «производство восприятий и оценок»), действующий как посредническая инстанция между структурой капиталов и культурой «вкуса». И только через выбор, комбинирование, повторение и утверждение усвоенных дистинктивных моделей поведения и материальных объектов формируется определенный стиль жизни. См., например: Siegrist H. et al. (Hrsg.). Europäische Konsumgeschichte...; Bourdieu P. La distinction. Critique sociale du jugement. Paris, 1979.

[6]ИнтервьюсТ.И. (1946 г.р.), Ярославль, 2003.

[7]Гудков Л. Негативная идентичность. Статьи 1997-2002 годов. М.: Новое литературное обозрение; ВЦИОМ-А, 2004.

[8] Подробнее о «материализме» как ценностной установке в постсоветской России см.: Ечевская О. Изменение ценности вещей при переходе от советского общества к постсоветскому: формирование новых стилей потребления и использования вещей // Экономика в школе: вопросы школьного экономического образования. 2004. С. 14-24.

[9] См.: Сезонное настроение москвичей: весеннее настроение москвичей (1997-2007) (www.levada.ru/moscow.html).

[10] См.: Доходы: к какой группе населения вы, скорее всего, отнесли бы свою семью? (2001-2006) (www.levada.ru/ecincome.html).

[11]Бакли Н. От шоковой терапии к лечению потреблением. Российский средний класс начинает тратить // Inopressa (www.inopressa.ru/ft/2006/10/31/16:10:24/class). Оригинал статьи: BuckleyNeil. From shock therapy to consumer cure: Russia's middle class starts spending // TheFinancialTimes. 2006. October 31 (www.ft.com/cms/s/65775c66-6884-11db-90ac-0000779e2340.html).

[12] «...Советские женщины уделяют своему внешнему виду больше времени, чем женщины любой другой страны мира [...] это интенсивная занятость одеждой, это постоянная оценка внешности других женщин и их “стиля”; все-таки правда, что социальный статус человека можно раскодировать по его одежде... В целом же советские женщины признаются в том, что они “тряпичницы”... Мода постепенно превращается в спиритуальную форму советской “показухи”...» (см.: GrayF.Drahtseilakte. FraueninderSowjetunion.München, 1990). О потреблении предметов «роскоши» в СССР 1960-1980-х годов на примере меховой одежды см.: TikhomirovaA.SovietWomenandFurConsumptionintheBrezhnevEra // CrowleyD., ReidS.E. (Eds.). Leisure and Luxury in Socialist Europe after 1945 (впечати).

[13]Ростовцева Л.И. Поведение потребителей в пословицах и поговорках: институциональный подход // Социологические исследования. 2004. № 4.

[14]Мода и манера одеваться: Обзор // База данных ФОМ «Обыденный мир. Мода». 2006. 21 сентября (16-17 сентября 2006 года, 1500 респондентов в 100 населенных пунктах 44 областей, краев и республик России, http://bd.fom.ru/report/cat/humdrum/mode/d063714).

[16] Интервью с Г.А. (1946 г.р.), Ярославль, 2003 год.

[17]Мода и манера одеваться.

[18] Там же.

[19] Там же.

[20] Там же.

[21] Там же.

[22] Там же.

[23] О значимости диспозиции «ухоженности» говорит и существующее тематическое ЖЖ-сообщество «Ухоженность: практикум для женщин» (http://community.livejournal.com/uhozhennost/).

[25] «Доверие» понимается здесь не столько как экономическая (основа трансакции), а в более широком смысле - как историко-социологическая категория (механизмы конструирования доверия на индивидуальном, общественном и властном уровне), применимая в качестве аналитического инструмента для анализа взаимоотношений власти и общества в странах государственного социализма. См.,например:BehrendsJ.Soll und Haben. Freundschaftsdiskurs und Vertrauensressourcen in der staatssozialistischen Diktatur // FrevertU. (Hg.).Vertrauen. HistorischeAnnäherungen.Göttingen, 2003. S. 336-364.

[26] Терминология «вещи-товарища» заимствована у Екатерины Деготь (Деготь Е. От товара к товарищу. К эстетике нерыночного предмета // Логос. 2000. № 5-6).

[27] Например, некоторые современные российские VIP-персоны предпочитают российскую одежду (повышение престижа российских марок, модность и престижность услуг отечественных дизайнеров) (www.newsprom.ru/news/114676466535399.shtml).

[28]Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ремонта // Неприкосновенный запас. 2004. № 2.

[29] Об особенностях потребления в России в 1990 году см., например: Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2007. № 81-82;Рукавишникова Т.П., Сапожников А.М., Хазова Л.М. Московский покупатель // Социологические исследования. 1990. № 7. С. 97-101; Сидоров В.В., Смирнов Г.Г. Товарный дефицит и его криминогенные последствия // Социологические исследования. 1990. № 7. С. 101-106.

[30]Оважностиучетаэмоционально-материальногоизмеренияистории (втомчислеввидепамятителаоносимойодежде) см., например: Faulenbach B. Probleme der Musealisierung der DDR und ihrer Alltagsgeschichte // Kuhn G., Ludwig A. (Hrsg.). Alltag und soziales Gedächtnis. Hamburg, 1997.

[31] FeherF., HellerA.,Markus G.Dictatorship over Needs. New York, 1983.

[32] Левада Ю. Варианты адаптивного поведения // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2002. № 1.

Версия для печати