Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Русская Книга 2001, 3-4

Наше прошлое - дело нашего будущего



I

"Страна с непредсказуемым прошлым", - ядовито отозвался о России Уинстон Черчилль, не вынимая толстой сигары изо рта. Склонность советского руководства переписывать историю удивляла Запад и казалась одним из главных предикатов коммунизма. У Оруэлла в "1984", Уинстон (неслучайное совпадение), сотрудник Министерства Правды, занимался редактированием исторических текстов в свете новых решений партии и правительства. Практически все западные авторы упоминают о рассылке отредактированных статей энциклопедии ее подписчикам. Те должны были сами заменить статью о доблестном большевике Бухарине - заметкой о враге народа Бухарине и рассказом о Бухаре, из соображения места.

Более удаленные во времени исторические события также не пользовались иммунитетом. При Сталине правление Ивана Грозного было переосмыслено и осовременено. Его страшные казни - не только бояр, но и Новгорода, Твери, Рязани - представлялись как законные и оправданные государственные деяния. Суд над князем Игорем в "Круге первом" Солженицына был успешной попыткой экстраполировать понятие "антисоветизма" в далекое прошлое. Борьба Льва Гумилева за отмену татаро-монгольского ига была выражением антизападной, антиатлантической, автохтонной русской политической школы.

Редактирование истории не была специфически русским изобретением. Историю Франции редактировали в дни великой революции, в годы Наполеона, во времена Реставрации. ХХ век поставил дело переписывания истории на широкую ногу. Если раньше требовалось выпускать новые книги, конфисковать и сжигать старые, заклеивать и вырезать портреты, сейчас, при наличии Интернета, можно за несколько часов полностью изменить прошлое мира и не оставить следов. Ведь книги становятся уделом немногих избранных, а большинство студентов и учащихся черпают свои знания о мире из Интернета. Владельцы больших информационных компаний способны уже сегодня определять исторический нарратив.

Кратковременный всплеск либерализма на Западе (1960-1993) смог превратить "мужественную оборону белых фермеров от кровожадных дикарей" в "чудовищный геноцид индейцев Северной Америки", "бремя белых" стало "попиранием прав человека", империализм и колониализм - эти парадигмы начала века - стали жупелом конца тысячелетия. После падения Советского Союза, когда либерализм ушел в прошлое, Запад приступил к созданию нового исторического нарратива. В современных американских книгах, по которым учится в университете мой сын, говорится о блестящей победе, одержанной Соединенными Штатами во Вьетнаме. Они, видите ли, вынудили Северный Вьетнам стать на путь переговоров. Если бы я сам не был в Сайгоне и Пном-Пене во время бегства американцев, то мог бы и поверить. История продолжает вкалывать в две смены. Символом зла становится "исламский терроризм", а коммунизм практически слился с нацизмом в атлантических умах. В консервативных газетах звучат жалобы ветеранов: что же вы, суки, делаете с историей? Нельзя уж ее, старушку, оставить в покое?

Но, видимо, нельзя. Борхес (переосмысливая Сервантеса) называет историю - "матерью истины" и объясняет: история порождает истину, а не наоборот. Пользуясь современной терминологией, меняется не совокупность фактов, но сам нарратив истории. Маркс называл объектом классовой борьбы - средства производства. Сегодняшняя классовая борьба идет за владение историческим нарративом. Блестящий культуролог Эдуард Саид ("Ориентализм") считал, что монополия на исторический нарратив -мощное орудие контроля умов в интересах правящих культурно-политических элит. На мой взгляд, монополия нарратива сродни монополии на печатание денег, то есть она и есть суть власти.

На Западе суды защищают эту монополию. Во Франции армяне добились через суд признания своего нарратива событий 1915 года единственно законным. Историки-ревизионисты Европы предлагают альтернативные объяснения происшедшему в годы мировой войны, а их противники-традиционалисты провели в ряде стран закон, предусматривающий тюремное заключение за "искажение истории". Этот закон был применен, в частности, против Роже Гароди, французского диссидента, коммуниста, ставшего мусульманином и написавшего альтернативную историю сионизма. В России таких законов нет или почти нет. А значит, завтрашняя оценка вчерашнего и впрямь непредсказуема - и не только в России.

В России исторический нарратив переходил из рук в руки, как сакраментальные телеграф и банк, чаще, чем в других странах. На моем, все еще не Мафусаиловом веку, царская Россия превратилась из тюрьмы народов в светлую мечту сибирских цирюльников, Ленина то обожествляли, то называли немецким шпионом и сифилитиком, Троцкий, Бухарин и Сталин перепробовали все маски политической комедии дель арте. Человек, разрушивший последний дом Николая II, торжественно внес останки императора в Петропавловскую крепость. В зависимости от политических нужд в советской и постсоветской России крутили историей, как хотели, и открутили - так назойливый собеседник откручивает пуговицу вашей шинели. Резьба сорвалась, Россия осталась без единого, основанного на концензусе, исторического нарратива, и стала, до поры, до времени, самой свободной страной мира.

II

Русские писатели ощутили, как никто иной, зыбучие пески истории. Они лишились опоры, которая "потом, по крайности, послужит для тебя перилами". Оказавшись даже не над пропастью, а - нигде, русские писатели привели в высокую литературу жанр альтернативной истории, который остался на Западе в области развлечения для юношества, а у нас стал универсальным антибиотиком - средством борьбы с американской гегемонией, с империализмом, атлантизмом, мондиализмом и прочими заразными пакостями.
Самое замечательное произведение жанра, да и самое замечательное произведение наших лет - неожиданная и радостная книга Владимира Сорокина "Голубое сало". Безумная и веселая фантазия, она пьянит, как кокаин с шампанским в новогоднюю ночь. Этот роман - самое крупное событие в мировой литературе после "Ста лет одиночества" Маркеса, а в русской литературе не было ничего подобного со времени выхода в свет в 1968 году романа "Мастер и Маргарита". (Перекличка вполне осознана. Если у Булгакова "рукописи не горят", у Сорокина не горит голубое сало.) Не удивлюсь, если по этой книге потомки будут вспоминать наше безвременье.

Сорокин - не новое имя в русской словесности, и в узких литературных кругах он был хорошо известен. Его ранние книги носили характер эксперимента и, подобно инсталляциям Ильи Кабакова, удовольствия и радости не приносили. Их читали с ощущением выполненного долга или отмахивались, дескать, идея ясна.

Его первая публикация состоялась довольно давно. В красивом старом двухэтажном доме с садом в пригороде Парижа Синявские поставили типографский станок и стали издавать свободные, неподцензурные книги. Там с видом заговорщицы Марья Васильевна Розанова-Синявская показала мне рукопись "Очереди", привезенную из брежневской Москвы. "Очередь" была модернистской или постмодернистской повестью, немного смахивавшей на французский "новый роман". Она состояла из как бы неотредактированного звукового ряда очереди за дефицитом (итальянскими сапогами? турецкими мясорубками?) в ГУМе: тут и переклички, тут и мужики разливают на троих, идет клеёж, гуляют слухи - доподлинная "синема верите", съемки скрытой камерой, а не книга. В повести были замечательные строки, даже страницы, но и множество совершенно не поддающихся прочтению страниц, например та же перекличка. В какой-то момент читатель говорил себе: "Ну, принцип действия ясен" - и отбрасывал книжку.

Вслед за этим, уже в годы перестройки, Сорокин написал ряд рассказов, построенных по одной схеме: соцреалистической прозой он описывал, скажем, заседание профкома, плавно переходящее в пир каннибалов. Забавно, но вполне предсказуемо. Любой советский журналист с воображением мог бы написать такой рассказ. Даже забавная "Тридцатая любовь Марины", повесть о лесбиянке-диссидентке, ставшей знатной станочницей завода компрессоров, содержала десятки нечитабельных страниц. Сорокин писал блоками, а не словами.
Перечни и длинноты не вчера были введены в литературу. Напомним нашему читателю список замечатель-ных ирландцев (у Джойса), чем подтирался Пантагрюэль (у Франсуа Рабле), в чем варят языки клеветников (у Вийона), кто уснул ("Баллада о Джоне Донне" у Бродского) или перечень стоянок сынов Израиля по пути из Египта (в Библии и в замечательном спектакле "Вайомер ваилех" у Рины Ирушалми в тель-авивском театре "Итим"). Длинноты - это пространство, это степь среди более драматических ландшафтов. Им, конечно, есть место в тексте. Но к ним нужно относиться очень серьезно. Автору не следует давать список из 200 имен, если он не прочувствовал каждое из них, как Набоков прочувствовал имена одноклассников Лолиты. Сорокин такого впечатления не создавал.

И вдруг все переменилось. Каждое слово в "Голубом сале" стоит на своем месте, выбрано безошибочно. "Голубое сало" - это полное свершение, исполнение всех надежд и свыше того. Все предыдущие книги Сорокина можно воспринимать как пробу пера, как учебу мастера перед созданием шедевра. Это книга - динамит, и она достойна премии создателя динамита.
Книга настолько фантастична, что любая попытка пересказать ее содержание обречена на неудачу. Голубое сало образуется в телах генетически созданных клонов великих писателей в результате творчества. Это вещество - лучший наркотик на свете - добывают люди XXI века, его похищает тайная секта землеёбов и увозит в фантастическую Москву 1954 года, где правит молодой и красивый Сталин, а наркотики и любовь свободны. В этом альтернативном мире Гитлер жив, а шесть миллионов евреев были убиты Рузвельтом. Атомная бомба уничтожила Лондон, а не Хиросиму. Граф Хрущев, ужасный горбун, наслаждается в пыточном кабинете. Надежда Аллилуева тоскует по Пастернаку. Гитлер трахает дочь Сталина на глазах родителей и с их согласия.

Сорокинский удар по официальному нарративу хочется сравнить с Десятью Сталинскими ударами, с Парижской Коммуной или с китайской культурной революцией. Созданная им альтернативная действительность выплескивается наружу и становится единственно реальной. Так можно объяснить удар неведомых землеебов, сорвавших охранную пентаграмму с груди Новой Атлантиды, и готовящийся (в момент написания этих строк) поход атлантов в афганскую Шамбалу.

Сорокин замечательно разделывается с кумирами либеральной прозападной интеллигенции: Ахматовой, Бродским, Вознесенским, Мандельштамом. Его легендарное владение стилем позволило создать шизоидные тексты в стиле Толстого, Платонова, Набокова. Богатство и разнообразие стилей роднит эту книгу со второй частью "Улисса" Джойса. По интеллектуальному накалу она сродни романам Умберто Эко и Джона Барта. По читабельности "Голубое сало" побивает любой детектив.

Такие книги не возникают в вакууме. Прямым предшественником романа Сорокина называют "Палисандрию" Саши Соколова. В "Палисандрии" действие происходит в воображаемой и альтернативной сталинской Москве, где воспитанники из благородных семейств живут в патриархальном Кремле под крылышком доброго и грозного Сталина, а геронтофил Палисандр заводит роман с Фанни Каплан, прекрасно уцелевшей в альтернативной истории. Предшественницей "Палисандрии" можно считать "Аду" Набокова.

Виктор Пелевин написал в этом же жанре короткий рассказ "Хрустальный мир", герой которого, Ленин, носит играющие "Апассионату" часы с дарственной надписью "от немецкого генерального штаба", убивает женщину и инвалида, чтобы пробраться сквозь кордон кадетов к Смольному. Другие произведения Пелевина, на первый взгляд близкие жанру, такие как "Чапаев и Пустота" или Generation P, скорее утверждают иллюзорность мира, нежели альтернативность истории.

Можно вспомнить и роман Владимира Шарова о Сталине - незаконном сыне мадам де Сталь, он произвел немалый фурор, когда появился в "Новом мире". Увлекательный, хорошо выписанный, он бросил вызов складывавшейся после 1991 года монополии демократов-шестидесятников на исторический нарратив.

III

Осмеянная Сорокиным прозападная интеллигенция не осталась в долгу и попыталась занять новый плацдарм. Это сделала Татьяна Толстая в романе "Кысь". Выходу книги в свет предшествовал мощный размягчающий артобстрел. Русский "Playboy" именовал "Кысь" "главным литературным событием 2000 года". Я бросился в магазин, дрожащими руками схватил роман и стал судорожно читать. Вскоре напряжение сменилось недоумением, затем тоской и легкой тошнотой. Разгадка нашлась на последней строке последней страницы, где текст датировался: 1986-2000.

Роман представляет собой пародийное описание последних лет советской власти с точки зрения валютного диссидента образца 1986 года с пропуском в ЦДЛ, нечто вроде Войновича или Тополя. Действие обозначено далеким будущим, после атомной войны, в запущенной Москве, где жители едят мышей, потому что на деньги ничего не купишь, разве что их (денег, не мышей) очень много. Самиздат запрещен, равно как и старые книги. Герой любит книгу, а книга, как и еда, да и все прочее, есть у КГБ. Наш герой женится на дочке генерала КГБ.

Дальше талантливая писательница вольно пересказывает песню Галича, что вот, мол, дом - чаша полная, и брюки на молнии, а счастья нету. И дочка генерала толстеет безобразно. Отсюда - следующий диссидентский сюжет. Продавший душу за КГБшный паек герой приходит к власти и оказывается такой же гнидой, и даже с самиздатом так же борется. Наконец, он губит доброго диссидента, друга своей покойной матери. Но умирающий диссидент возвращает героя к добру.

Если бы "Кысь" была написана и напечатана (на Западе ли, в самиздате ли) в свое время, в 1986 году, когда "Дети Арбата" считались высшим шедевром, она несомненно прозвучала бы. Ее выход в свет в наши дни - анахронизм, да и только. Набоков фантазировал: как прозвучал бы роман "Что делать", если бы он залежался в столе и вышел в свет 20 годами позднее? А никак бы не прозвучал, утверждал автор "Дара". Выход в свет романа "Кысь" - лишнее подтверждение правоты Набокова. В романе нет художественности, присутствующей в чудесных рассказах Толстой. Он так и остался затянутым памфлетом из давно минувшей эпохи. Рукописи, конечно, не горят, но стареют.

Подобный казус произошел и с талантливым Леонидом Гиршовичем. Он написал своего "Прайса" еще в преддверии (и в предсказание) перестройки, а издал 15 лет спустя. В этом романе 5 марта 1953 года советская власть ссылает всех евреев в далекую Фижму, где они и остаются до наших дней, оторванные от внешнего мира. Россия же проходит период реформ, ослабевает, возвращается к национально-патриотической символике, но продолжает скрывать от мира свою фижменскую тайну. Этот роман - более глубокий, чем "Кысь" Толстой - прозвучал бы в 1985 году, а в наше время, когда хозяева российских недр проживают в Савьоне под Тель-Авивом, его предпосылка вызывает лишь глумливую ухмылку.

IV

Другое важное произведение альтернативной истории, "Евразийская Симфония" Хольма ван Зайчика, возникло, видимо, как "стеб", - авторы сперва отнеслись к своему замыслу, как творцы Козьмы Пруткова к своему титульному герою, с компанейским весельем. Это и хорошо - напыщенная серьезность губительна для фэнтези. Названия отдельных книг цикла - "Дело о полку Игореве", "Незалежные дервиши", "Жадный варвар" - подчеркивали постмодернистскую вторичность, готовность использовать существующие модели в своих пародийных целях. Однако результат оказался значительнее ожиданного.

Имя автора и название цикла требуют короткого объяснения. Голландец ван Гулик, поклонник дальневосточной культуры, написал несколько "детективов для мыслящих людей", действие которых происходит в Китае эпохи Тан (современнике империи Шарлеманя и Хазарского каганата). Главный герой этого цикла - Судья Ди, реальное историческое лицо, упоминаемое в летописях. Создатели "Симфонии" выбрали себе (обыграв ван Гулика) милый псевдоним "ван Зайчик", придумали своему "автору" сложную биографию, со следами России, Китая, Японии и Голландии. Этим, собственно, исчерпывается связь с ван Гуликом, да еще "Судьей Ди" у ван Зайчика зовут серьезного рыжего кота. Текст стал "переводом с китайского", а местом действия избрана альтернативная Ордусь (Орда + Русь), великая держава, включающая в свои пределы Китай, все республики СССР, Монголию, видимо, и Малую Азию и Ближний Восток, всё, что завоевывали тумены Чингисхана и его внуков. Один из стольных городов Ордуси - альтернативный С.-Петербург, Александрия Невская. Время действия - наши дни, но как они отличны от тех, что за окном!

Ордусь - значительно улучшенный Советский Союз нашей мечты, сохранивший знакомые милые русские черты. Гимн Ордуси что-то напоминает: "Союз нерушимый улусов культурных сплотили навек Александр и Сартак". В Ордусь не проникает безумное влияние культа наживы. Есть богатые, но нет очень бедных. В Ордуси не было революции, и поэтому сохранились старые феодальные элиты, вписавшиеся в новый порядок. Уцелели и китайский император, и бек Ургенча, и русская аристократия. В Ордуси никто не тянет одеяло на себя, потому что гармония - выше всего. Само название "Ордусь" расшифровывается по-китайски как "работаем вместе, а эгоизм смиряем".

Есть в этом сермяжная правда. Современный американский философ Иммануил Валлерштейн считает, что в XVI веке в Европе возникла чудовищная аномалия неуемного стяжательства. Все дополнительные соображения - сохранение природы, благосостояние общества, честь, мораль, вера в Бога - считаются недопустимыми. Аномалия эта - летальна, по мнению Валлерштейна. Того же мнения придерживались учителя ван Зайчика, братья Стругацкие. В романе "Понедельник начинается в субботу" "гений-потребитель" профессора Выбегалло хватал все что мог и закукливал вокруг себя пространство, действуя как гибрид пылесоса и бомбы. После 1991 года новая официальная религия, пришедшая в Россию с Запада, утвердила пылесос в качестве нравственного императива.

Сотворенная ван Зайчиком Ордусь - альтернативный вариант развития нашей планеты, и в этом смысле книга сродни великим утопиям прошлого, от Платона до Кампанеллы. Это и книга религиозного поиска: жители Ордуси - синкретисты, православные, мусульмане, буддисты, а империю держат воедино идеи Конфуция: почитание старших, стремление к законопорядку, предпочтение общего интереса личному, государство как одна большая семья. Строгую иерархичность конфуцианства умеряет принцип гармонии: все допустимо, пока это не противоречит общей целостности.

Только одной религии нет в Ордуси - манихейства. Там не верят в противостояние сынов света и сынов тьмы, в догму "кто не с нами - тот против нас", в противопоставление добра и зла. Президенту Бушу не удалось бы припахать Ордусь к своему крестовому походу. В Ордуси никого не сравнивают с нацистами, хотя бы потому, что в альтернативной истории не было мировых войн. "Симфония" носит подзаголовок: "Плохих людей нет". Люди разных взглядов, традиций, верований могут жить вместе в атмосфере общей религиозности и общего дела.

"Симфония" ван Зайчика - добрая книга. Она добра, как диккенсовские "Записки Пиквикского клуба", как эпопея Толкиена "Властелин колец". Чтение трех вышедших томов "Симфонии" не оставляет дурного осадка в памяти. Вам не захочется схватить бластер и уничтожить гада. Я завидую семнадцатилетним мальчишкам и девчонкам, которые сейчас читают этот цикл: он наверняка поможет им стать хорошими людьми. Сравнение с Толкиеном не случайно: в конце шестидесятых годов, молодые радикалы в Беркли писали на стенках "Frodo rules", "Вся власть Фродо". Сейчас читатели "Симфонии" пишут "Хочу в Ордусь". Я верю во влияние текста на реальность мира. Как роман Сорокина отозвался катаклизмом Нью-Йорка, так и ван Зайчик может повлиять на судьбы человечества. Когда на каждой второй машине появится стикер "Хочу в Ордусь", мы, несомненно, окажемся в Александрии с ее пагодами и церквами на берегах Нева-хэ.

Добрая - не значит "скучная". По жанру "Симфония" - policier, то есть детективный роман. Время от времени в Ордуси появляются люди, желающие потянуть одеяло на себя. С ними борются, как и у нас, спецслужбы и прокуратура, а точнее, два главных героя: потомок степняков, буддист, мастер восточных единоборств Багатур Лобо (спецслужбы) и русский православный законник Богдан Оуянцев-Сю (прокуратура). Эта необычная пара справляется с разнообразными и колоритными супостатами. Так, в "Деле незалежных дервишей" действие происходит в забавной смеси Чечни и Западной Украины, где люди приветствуют друг друга "Здоровеньки салям". В "Деле жадного варвара" появляются Дзержин Ландсбергис и американский миллиардер Цорес, сказочная китайская принцесса и очаровательная ордославистка из Сорбонны Жанна. И повсюду враги не то чтобы разбиты по джеймс-бондовски - они скорее кротко, по-христиански образумлены.

Особым планом выступают многочисленные цитаты и псевдоцитаты из Конфуция и других китайских классиков. Они доставят огромное удовольствие взыскательному читателю. Так, вместо советского "уважаемый товарищ" в Ордуси говорят, калькируя с китайского, "драгоценный единочаятель" или просто "драг еч". Хмельные студенты поют "Не откажите мне в любезности// Прочесть со мною весь "Лунь Юй", рифмуя с "фэншуй".

Обращение к Китаю как к источнику вдохновения сближает Сорокина и ван Зайчика, а такое совпадение не случайно. В крутой переплет попала тихая царевна Несмеяна, как в дни св. Александра Невского. Тогда союз с Ордой спас Русь от неумолимого натиска Запада. И сейчас Навна - соборная душа Руси ищет себе заступника на Востоке. Поэты и писатели, как пророки, выражают глубинные чаяния народа, иногда не понимая причины.

Хотя издательство "Азбука" надежно хранит тайну авторства эпопеи, анализ текста наводит меня на мысль, что создатели Ордуси - два ленинградских единочаятеля, Вячеслав Рыбаков и Игорь Алимов. Я не знаком с ними лично, не имею агентурных данных, сужу только по текстам, могу и ошибиться. Однако некоторые герои (Юлиус Тальберг, Сэмивел Дэдлиб, японский князь Тамура) ранней, незрелой повести Игоря Алимова "Пластилиновая жизнь" перешли в "Симфонию", равно как и концепции, знакомые по творчеству Рыбакова. Игорь Алимов руководит издательством "Петербургское востоковедение" на Дворцовой набережной, Вячеслав Рыбаков - писатель-фантаст школы бр. Стругацких, переводчик и комментатор китайских средневековых текстов.

Вячеслав Рыбаков - замечательное явление природы, и пилигримы, посещающие город на Неве-хэ, должны бы включать его дом в свои итинерарии между Эрмитажем и Медным Всадником, как когда-то посещали Льва Гумилева. Он скорее мыслитель, духовная и религиозная фигура, нежели крупный писатель. Его предыдущие произведения несколько смущали меня напряжением между сильной мыслью и неряшливостью письма. Его творчество отличается огромной, воистину евангельской добротой, которая подспудно влияет на жизнь Северной Пальмиры. Думаю, что возле Рыбакова зимой не замерзнет воробей и в грозу не попадет молния. Я впервые обратил на него внимание по "Рассказу о добром товарище Сталине" 1, миниатюре 80-х годов, несомненно, повлиявшей на Сорокина и Шарова. В нем он создал альтернативную советскую историю без Второй мировой войны, где в 1985 году добрый товарищ Сталин просит до завтра у Бухарина номер журнала "Ленинград" со стихами Мандельштама, а сам идет с Ирой Гольдбурт, девочкой-беженкой из Палестины, слушать группу "Алиса" в кафе "Марс".

В другой его повести, "Гравилет "Цесаревич"", точка дивергенции между нашей и альтернативной историей ушла в XIX век. Уцелела монархия, аристократия не погибла, но вписалась в новую жизнь, коммунизм остался морально-этическим квазирелигиозным движением, и его патриарх, добрый Михаил Сергеич, ходит с портфелем под мышкой по Симбирску.

В "Симфонии" точка дивергенции ушла еще дальше, во времена русско-половецких войн. У ван Зайчика, князь Игорь отправляется в половецкие степи не воевать с половцами, но жениться на Кончаковне. Отсюда - один шаг до братского союза князя Адександра Невского и хана Сартака. Все-то у него хорошие: и русские, и "веселые умницы" евреи, и "храбрые красавцы" чечены, и китайцы, и степняки, и горцы, и все хорошо вписываются в единую Евразию.

Ранний рассказ Рыбакова "Все так сложно" можно понять как притчу об искусе либеральной интеллигенции нашего поколения: соблазниться ли предложением Запада и стать в ряды победителей над обедневшим народом или изменить своему сословию, своей референтной группе и остаться с простыми людьми. Эта болезненная моральная дилемма представлена через призму инопланетянина, заброшенного на Землю, чтобы подготовить вторжение и отправить людей на фабрику протоплазмы. На его далекой планете резкая граница отделяет "своих" от "чужих". Герой Рыбакова отрицает это деление, он провозглашает "среди людей - нелюдей нет" и изменяет "своим" во имя братства людей.

Это вызвало ненависть манихеев с их делением на "своих" и "чужих". Дмитрий Ольшанский обрушился на ван Зайчика, как его духовные предки на Михаила Булгакова. Наш неоРАППовец сохранил стиль литчекистов 30-х годов, но инверсировал содержание. "Евразийская Симфония", по мнению Ольшанского, это "агрессивная пакость", что "переливается всеми цветами фашистской радуги - от красного до коричневого", не скрывает "своего гнусного антизападного (честное слово, так и написано! - И. Ш.) содержания", и отличается "шовинистским пафосом". Ольшанский сравнивает "выпуск тошнотворных ксенофобских книг в Санкт-Петербурге" со "звоном пивных кружек в славном городе Мюнхене", а для тех, кто аллюзии не понял, уточняет: "ван Зайчик любовно создал евразийский рейх". Его статья, естественно, называется "Ударим по зайчатине" (пардон, "Тухлая зайчатина").

Для вменяемых людей цикл романов "Евразийская симфония" станет, я полагаю, неизбывным источником радости и приятного чтения. А там, глядишь, и на жизнь нашу повлияет.

27 сентября 2001
1 Также издавался под названием "Давние потери".

Версия для печати