М.: Б.С.Г.-Пресс, 2000. 196 с. Тираж 5000 экз.

Полжизни Владимира Глоцера прошло в изучении Хармса. Это не могло остаться бесследным. В конце концов он написал роман - хоть и не о Хармсе, а о его второй жене Марине Малич, - плотно насыщенный реминисценциями из хармсовских текстов и в легкоузнаваемой современным читателем стилистике знаменитого ныне писателя.

Парафразы произведений Хармса встречаем на самых первых страницах книги: "В начале ноября 1996 года я вылетел из Москвы в Венесуэлу и через двадцать часов пути, поздним вечером, позвонил в квартиру Марины Владимировны Дурново" (с. 8). - С рассказом Хармса "О том, как Колька Панкин летал в Бразилию, а Петька Ершов ничему не верил" эту историю связывает та же общая пограничая линия, что и Венесуэлу с Бразилией.

Далее начинается повествование от лица главной героини - Марины Малич: "Когда я вышла из чрева моей матери, доктор, который был при родах, - тогда рожали дома, - сказал только: "Боже, какой ужас!" Я была всех цветов: и голубая, и желтая, и красная…" (с. 13). - Это конечно аллюзия сразу на несколько текстов Хармса, повествующих о его экстравагантном появлении на свет ("Я родился в камыше. Как мышь…" и др,), а рассказанная героиней романа история о том, как матери, которой хотелось скорее родить и успеть попасть на бал, посоветовали, ("чтоб я скорей выскочила"), "проглотить какую-то пилюлю" (с. 14) - точь-в-точь повторяет рассказ Хармса о том, как "опытный доктор" дал его матери "хорошую порцию английской соли. Родильницу пронесло и таким образом я вторично вышел на свет".

Рассказываемые героиней истории о собственных злоключениях и о жизни своих родственников все написаны в хармсовском ключе: сестра бабушки родила дочь, которая заболела туберкулезом и умерла; тогда мать этой девочки поднялась на высокую башню и бросилась с нее вниз и разбилась насмерть; а сын бабушки получил оскорбление и вызвал обидчика на дуэль, но "до дуэли дело не дошло", а пришел к себе и застрелился; тогда бабушка "чуть не сошла с ума от горя"… и т. д. (с. 16 - 17). - Это легкоузнаваемый вариант "Случаев" Хармса, не хватает лишь его заключительного резюме: "Хорошие люди и не умеют поставить себя на твёрдую ногу!"

Вообще все события ("истории"), составляющие роман, поражают той же степенью абсурдности (при внешней бытовой мотивированности), как и многочисленные "случаи" Хармса: мать героини стремится поскорее родить дочь, чтоб поехать на бал, а потом и вовсе уезжает - в Москву, а затем и за границу; через десяток лет дочь находит свою мать в Ницце и отбивает у нее мужа; тогда ее мать хочет "пойти к советским", чтоб они выслали из Франции ее дочь ("и так от меня избавиться" - уже вторично!) (с. 75). Сама же героиня романа со временем изменяет этому своему мужу, бросая на всю ночь двухгодовалого сына - одного в пустом доме.

По-видимому, Глоцер намеревался создать подобие психологически парного Хармсу (в его, Глоцера, понимании) женского персонажа, полагая, по пословице, что "муж и жена…". Отсюда странности и чудачества Марины Малич: она не помнит, где и сколько лет училась в школе, зато якобы помнит, какой из двух братьев Друскиных (один из них - Яков - был близким другом Хармса), старше другого и кто из них и когда окончил Консерваторию (на самом деле - рассказывает все наоборот); она не помнит, в каком учреждении служила, живя в Ленинграде, но отлично помнит, что в тот день, когда она попала в Париже в лагерь для перемещенных лиц, у нее сначала прекратились менструации, но "еще хуже стало, когда они возобновились" (с. 169);

она рассказывает о своей семилетней жизни с писателем Хармсом, о том, как Хармс работал, как читал ей написанное, как она давала ему по поводу услышанного советы, которые Хармс учитывал, но "даже и не знала, что он столько написал, столько успел написать" (с. 190).

Но самый красноречивый в этом ряду эпизод романа Глоцера - беспамятство героини об обстоятельствах последнего ареста мужа и своем с ним расставании навсегда. Вернее, М. Малич подробно рассказывает об аресте Хармса: суббота, часов десять или одиннадцать утра, звонок в квартиру, "страшно грубо ворвались и схватили его. И стали уводить" (с. 108). Но мы-то знаем, что дело было не так. Еще в 1998 году (и с тех пор не единожды) среди прочих материалов последнего следственного дела Хармса был опубликован "Протокол личного обыска", учиненного ему 23 августа 1941 года в НКВД. В списке изъятого - 24 позиции, в том числе: "Лупа в медной квадратной оправе"; "Три стопки и одна рюмка белого металла"; "Брошка формы восьмиугольника с разноцветными камнями… желтого металла", "Новый Завет", "Две медные и одна деревянная иконки", рукопись стихотворения А. Введенского "Элегия", трубка, мундштук, трость и т. д. и т. п. Понятно, что все это мешало Глоцеру в создании задуманного им облика М. Малич, вспоминающей свою жизнь как обрывки плохо запомнившихся снов. Но жизнь порой богаче романа о ней, и какие упущены колоритные детали, позволяющие представить себе подлинные обстоятельства ареста Хармса - ведь ворвавшиеся сотрудники НКВД конечно не стали бы спокойно наблюдать, как арестуемый методично складывает в сумку, чтоб забрать с собой в тюрьму, все эти стопки, рюмки и прочие драгоценности "белого и желтого металла", а подлинный (не романизированный) Хармс не стал бы все это вместе еще с кучей вещей и бумаг, вплоть до автографа стихотворения своего друга, тащить в тюрьму.

Помнится, когда появились известия о том, что Глоцеру удалось отыскать за границей жену Хармса Марину Малич, была надежда на то, что благодаря этому мы узнаем о Хармсе что-то, прежде неведомое. Оказалось, это был вполне современный, но огорчительный для таких ожиданий ход, предварявший появление всего-навсего романа Глоцера о жене писателя - персонаже, оказавшемся в итоге малоинтересным, вся функция которого (которой) в демонстрации того, как, немножко почитав Хармса, можно рассказать о его жизни в стиле его собственных "анегдотов": "…Там были очень красивые женщины, которые демонстрировали платья. И все эти женщины повисли на Дане: "Ах, Даниил Иванович!..", "Ах, Даня!.." (с. 50); Детям "страшно нравилось, как он одет, как ходит, как вдруг останавливается. Но они бывали и жестоки - кидали в него камнями" (с. 52); "Всю жизнь он не мог терпеть детей. Просто не выносил их. Для него они были - тьфу, дрянь какая-то" (с. 72). И т. д. и т. п.

По традиции постмодернисткой литературы роман Глоцера снабжен фотографиями, призванными подтверждать подлинность рассказанной истории. И вот здесь есть единственный на всю книгу случай уместного использования хармсовского приема. Я имею в виду инверсию, в ключе которой "читается" фотография главной героини романа с портретом Хармса в руках - это блестящая иллюстрация к повести Хармса "Старуха".

Валерий САЖИН