Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Русская Книга 2001, 2

Кабинет. Картины мира II

СПб.: Скифия, 2001. 384 с. Тираж 500 экз.

"Кабинет" выходит в свет уже довольно давно - но до недавнего времени это выражение едва ли было применимо к изданию, чей тираж и распространение были рассчитаны на удовлетворение нужд издателей, авторов и их ближайших друзей. Лично я знал о нем только понаслышке. И вот не так давно очередные выпуски "Кабинета" стали появляться на прилавках книжных магазинов: журнал перешел в публичное пространство. Но что-то от изначального эзотерического статуса в нем осталось. Достаточно взглянуть на обложку, стилизация которой под солидное академическое издание совмещается с толикой безумия - в перечне дисциплин, отражающих не то общую направленность издания, не то тематику данного номера, в подзаголовках ("Картины мира" или "Кабинет глубоких переживаний") и даже в буквенной нумерации выпусков. Последний из них помечен знаком "Ё" - опальной буквы русского алфавита - и имеет подзаголовок "Картины мира II", недвусмысленно отсылающий к голливудским блокбастерам "с продолжением".

В одном из опубликованных здесь текстов - записи беседы, - который можно рассматривать как образец "кабинетной" саморефлексии (он посвящен экспозиции, организованной журналом в амстердамском Стеделийк-музеум), цитируются слова Виктора Тупицына, одного из "кабинетных" авторов, сравнивающего "кабинетную культуру" с "культурой московской номы": первая, дескать, столь же значима, как и вторая. Предположим, что это больше чем просто комплимент, и примем данное сравнение в качестве исходной точки для собственных рассуждений. Действительно, между московским концептуализмом и петербургским "Кабинетом" есть определенная преемственность - отчасти в методах, отчасти в круге авторов. И все же сравнение-отождествление Тупицына более чем сомнительно. Не будем говорить об очевидном (в отличие от московского концептуализма "Кабинет" не является художественным направлением или даже неким определенным методом - это именно журнал), зайдем издалека.

В момент своего возникновения и по сей день "Кабинет" тесно связан с петербургской художественной сценой - в основном в том виде и в том составе, в каких она сложилась в 1980-е годы (круг некрореалистов и "новых художников"). Если же попытаться обобщить опыт ленинградского искусства 1980-х годов, то первое, что приходит в голову - это его программный антиинтеллектуализм, в какой-то мере предвосхитивший идеологию "новой искренности" начала 1990-х. Более того, ленинградское и петербургское искусство демонстрирует как бы различные версии антиинтеллектуальности в диапазоне от витальности и дилетантизма до идиотизма и тупости, представленные такими движениями как "Новые художники", некрореалисты, Новая Академия, "Товарищество "Новые тупые"" и необрутализм. Разумеется, речь идет о "тупости" или "брутальности" в качестве художественных приемов, стратегий, за которыми вполне может стоять сознательный расчет. Если московские концептуалисты в свое время претендовали на роль коллективного "Ливингстона в Африке" (по выражению Андрея Монастырского), то для ленинградско-петербургской сцены более привлекательной казалась роль "негра" или "папуаса". В этом отношении психоаналитические интересы Виктора Мазина, во многом и определяющие направленность возглавляемого им издания, можно связать с его положением врача среди больных, разумного среди умалишенных - или этнографа среди дикарей (да простится мне неполиткорректность этих формулировок). Феномен "Кабинета" основывается, если угодно, на взаимном притяжении этих полюсов, персонифицированных фигурами "умного" и "дурака". Кстати, нечто подобное мы наблюдаем и в случае с "Товариществом "Новые тупые"", которое сформировалось под влиянием философских дискуссий в клубе "Борей". Вспоминается в этой связи лекция одного из постоянных "кабинетных" авторов, проф. Виктора Самохвалова в петербургском Музее сновидений Фрейда (еще одной "химерической" институции под руководством Мазина), в которой он, помимо прочего, говорил о характерном для детских коллективов притяжении полярных фигур лидера и аутсайдера-дауна. Разумеется, идиотизм может дойти до такой степени, что безумец начинает самого себя мнить лидером - Наполеоном, например, или пророком Магометом, - и тогда он выходит из-под опеки умника, чтобы основать собственную секту и провозгласить свою истину - как, собственно, и случилось с Тимуром Новиковым, с момента создания Новой Академии ускользнувшего от попечения "врачей".

Да и в любом случае, "первоначальное" разделение на врачей и пациентов возникает словно лишь затем, чтобы потеряться в перспективе взаимного мимезиса: нетрудно заметить, что в творчестве "кабинетных" художников наблюдается тенденция к "умным" квазитеоретическим построениям с привлечением научного материала - и наоборот, тексты "кабинетных" философов, критиков и теоретиков отличаются образностью, метафоричностью, орнаментальностью и прочими приметами изящной словесности.

Однако именно "врач" берет на себя функцию посредника между "больными" из его "клиники" и Большим миром, устанавливая с ним связи и контакты. Если "нома" сформировалась в изоляции и даже во многом сделала эту изоляцию основой собственной поэтики (именно предельная изоляция приводит персонажей Ильи Кабакова к поистине трансцендентным порывам - например, в альбоме "Вшкафусидящий Примаков"), то "Кабинет" ориентирован на интернациональную художественную, философскую и психоаналитическую сцену. Об этом свидетельствует и список редакционного совета журнала. Более того, несмотря на весь свой "эзотеризм", "Кабинет", как мне кажется, был сразу направлен в сторону "внешних контактов". Недаром преобладающей (во многом, разумеется, в силу индивидуальных интересов главного редактора) теоретической моделью здесь оказывается психоанализ, который многими по сей день воспринимается как продукт принципиально иноземный, не подлежащий прививке к отечественной традиции.

Однако "Кабинет" не является журналом по психоанализу в строгом и чистом виде, и психоанализ - далеко не единственная его составляющая. Если "нома" одержима некими сверхидеями - пусть даже в форме их травестирования, - то "Кабинет" скорее шизофренически расщеплен. Более того, здесь наблюдается вкус к совмещению несовместимого, во многом определяющий колорит каждого выпуска. Так, в "Картинах мира 2", наряду с текстами философов, психоаналитиков, историков - т. е. "врачей", - мы находим тексты "пациентов" - например, отчеты о сновидениях. При этом грань между этими двумя категориями текстов относительно зыбка, что очевидно, скажем, в тех случаях, когда один и тот же автор выступает сразу в двух ипостасях - толкователя и истолкуемого (таковы "гибридные" тексты Павла Пепперштейна и Олеси Туркиной, а также совместный опус Сергея Бугаева-Африки и Виктора Мазина). Вдобавок к этому, здесь преобладают тексты, экстравагантно совмещающие в себе далекие друг от друга реалии и знаки, относящиеся к разным контекстам - либо тексты, расположенные на границе между теорией и литературой, шуткой и штудией. Если же попытаться вычленить в теле журнала некоторые тематические линии, то и здесь прослеживается то же "совмещение противоположностей" - в данном случае их можно обозначить как "гуманитарную" и "естественно-научную". Психоанализ с одной стороны, естествознание с другой. С одной стороны - Бернар Стиглер ("Оружие (мертвого) отца, или наследие и наследование у Фрейда"): человек как протетическое существо, существо без сущности, навеки выпавшее из природного контекста, и это выпадение (первоубийство "Тотема и табу") конституирует фантазматическое "абсолютное прошлое", потерянный и никогда не данный Рай. К той же - генеральной - традиции современной гуманитарной мысли, воспитанной на текстах структуралистов и постструктуралистов, следует отнести и блестящую статью Дэвида Беннетта "Бюргеры, взломщики и мастурбаторы: получение долга с вытесненного в экономике и либидо Лоуренса и Фрейда", посвященную деконструкции "языка желания" у Фрейда и Лоуренса и выявлению двоякого метафорического процесса "экономизации желания" и "эротизации денег". С другой стороны - тексты психиатра Виктора Самохвалова "Введение в проблему психотерапии межвидовыми коммуникациями" и астрофизика Бориса Владимирского "Теория культуры и современное естествознание", которые в современном философском контексте неизбежно воспринимаются как некая маргинальная экзотика в силу своей прямой или косвенной приверженности идеям биологической детерминированности человеческой психосоциальности и высших форм культуры. Казалось бы, между этими двумя позициями разверзается непроходимая пропасть, однако именно над ней выстраивает свое хрупкое дискурсивное строение Пепперштейн ("Песня коробейника"), описывающий историю в терминах экологического метанарратива как обретение, реконструкцию того самого, якобы потерянного, природного Рая путем залечивания рубцов цивилизации и постепенного самоустранения человека с лица Земли. Конечно, его теория сродни беллетристике, тем более что значительную часть текста составляет фрагмент собственного романа автора, представляющий собой к тому же описание сновидения главного героя и тем самым удваивающий ситуацию фиктивности. Однако Пепперштейн развивает свои идеи столь последовательно, настойчиво (см. также его вступление к совместной с Мазиным работе в предыдущем выпуске "Кабинета", отрецензированном мною в "НРК", 2000, № 6) и с таким блеском, что хочется верить… - вопреки, казалось бы, бесспорному утверждению еще одного "кабинетного" автора, Робера Сильоля ("Наслаждение и знание, или Проклятие критика"): Красота и Истина - не одно и то же.

Разумеется, здесь упомянута лишь незначительная часть содержания журнала. Есть в нем, на мой взгляд, и несколько случайных и необязательных включений. К числу недостатков можно отнести и невнимательную корректуру некоторых текстов. Однако первый недостаток фактически является прямым продолжением достоинств или, по крайней мере, особенностей "Кабинета" - а именно, резко персонального, почти авторского характера этого издания. Что же до второго, то он отражает те финансовые - и, как следствие, технические - сложности, в которых подобное издание неизбежно сегодня оказывается.

Андрей Фоменко

Версия для печати