РИТОРИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ И ПОНЯТИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО
Пер. с нем. Е. Аккерман и Ф. Полякова.
СПб.: Академический проект, 2001. 368 с. Тираж 1000 экз.
(Серия "Современная западная русистика")Книга Ренаты Лахманн нелегка для чтения. В приложении к научным исследованиям такое заявление, конечно, двусмысленно, равно относясь и к автору и к его читателю (в том числе и рецензенту) в его способности редуцировать объект описания к неким удобопонимаемым аналогиям (не скажем - тавтологиям) общепринятой рецепции. Для рецензируемой книги такая редукция затруднена, поскольку заставляет считаться не с языком хрестоматийных для отечественного филолога аналогий ("нас так учили писать дипломы и диссертации"), но со все еще непривычным дискурсом дескрипции, при которой филологический подход выступает, строго говоря, не необходимым, а только достаточным - "мнемотехническим" - приемом культурологического анализа. Предметом такого анализа в книге Лахманн полагается теория и практика красноречия в России XVII-XVIII века, но уже с первых страниц книги очевидно, что риторические стратегии, анализируемые автором, рассматриваются как соответствующие стратегическому (де)конструктивизму самой русской культуры и русской истории. В "филологическом" выражении актуализация риторических практик предстает в данном случае как центробежный процесс коммуникативных трансформаций, в историософском - как центростремительный процесс культурной саморепрезентации (не лишенной эсхатологической прогностики).
Читая книгу Лахманн с невольной оглядкой на отечественные исследования, посвященные истории и теории риторики в России (а это, прежде всего, работы В. П. Вомперского, Т. В. Буланиной, В. И. Аннушкина), лишний раз убеждаешься в их принципиальном отличии от рецензируемой книги. Главное из таких отличий состоит в разномасштабности теоретической концептуализации понятия риторического. Риторике, хрестоматийно редуцируемой в отечественной филологии к понятиям "литературного" ряда (так что риторика оказывается "пралитературой", "паралитературой" или, попросту, "недолитературой"), в работе Лахманн придается такое таксономическое измерение, при котором культура не "дополняется" риторикой (сиречь литературой), но существует как риторика. Культура не объясняет риторику (resp. риторические трактаты и намерения их авторов), но выявляет через риторику механизмы своего собственного существования. Заметим, что сам вопрос о том, какой была риторика в России, предстает поэтому в книге как вопрос о том, почему нас сегодня волнует ее былое существование (оправдывая, в частности, важные для автора - в предположении универсального кода культуры - типологические параллели между риторикой XVII-XVIII и "неориторикой" XX века). При таком подходе даже там, где автор, казалось бы, ограничивается строго филологическим комментированием приемов и средств риторического дискурса, анализом поэтики (например, топикой и стилистикой русской любовной лирики конца XVIII века), объяснительная телеология такого комментария не оставляет сомнений, это - взаимосоотнесение языковых и метаязыковых категорий, благодаря которым риторика и культура предстают в единстве знаковой (в идеале - автореферентной) системности.
Рената Лахманн завидно последовательна в теоретическом лейтмотиве своего исследования представить риторику и ее адаптацию в России как интегративный механизм культурного смыслообразования. Функциональная роль риторики видится автору в актуализации и трансформации оппозиций, организующих, согласно ее мнению (находящему поддержку в методологическом априоризме лингвистических исследований московско-тартусской школы), русскую культуру на всем протяжении ее существования - оппозиций между "новым" и "старым", "своим" и "чужим", "упорядоченным" и "неупорядоченным" и т. д. Отношения между этими и зависящими от них противопоставлениями (христианское vs. языческое, православие vs. латинство, правоверное vs. еретическое и проч.) дивергентны, определяя собою конфигуративность внутрикультурной аксиологии и идеологическую иерархизацию коммуникативных форм, в которых эта аксиология выражается. Так, например, конфликтный дуализм русской культуры конца XVII-XVIII века выразился в риторическом антагонизме оценочной оппозиции "старое" - "новое" в представлении старообрядцев и сторонников петровских реформ. В области поэтики тот же, но уже идеологически постулируемый, дуализм выразился в проблематизации риторической теории стилей, выделении в иерархии "трех стилей" "среднего" стиля и наделении его литературным качеством и т. д.
Ценной особенностью авторского повествования является то, что читатель книги получает представление не просто о роли, которую сыграли в русской культуре риторические трактаты, начиная с так называемой "Риторики Макария" 1620 года до учебников риторики профессоров Киево-Могилянской и Московской академий середины XVIII века, но о латентном инкорпорировании риторики в общественное сознание эпохи. Использование риторики в идеологических целях соседствует с внутрикультурной ориентацией современников на риторику как на модель эвристических значений. О нетривиальности таких значений читатель может судить по терминологическим инновациям, которые вносятся в перевод и адаптацию риторических трактатов на русской почве. На мой взгляд, страницы, посвященные судьбе латинских риторических терминов в России, - одни из наиболее увлекательных в книге, поражающей, вообще говоря, незаурядной эрудицией автора. Перевод риторической терминологии в изложении Лахманн представляет собою проблему, несводимую к опыту преодоления русскими и украинскими переводчиками трудностей латинского или польского языков. Такой перевод - прежде всего трансляция инокультурных и иноидеологических нововведений, примеряемых к опыту и задачам собственной идеологии и культуры.
Для автора очевидно, что "импорт риторики отвечает потребности доминирующей в культурной системе группы в централизации и приведении к единому знаменателю коммуникативной структуры, что приводит к официализации риторики и к созданию ориентированной на нее текстовой практики. В то же время реорганизация коммуникационных форм и прежде всего тенденции к иерархизации и унификации начинает противодействовать антисистема. Возникает антириторика, становящаяся контрагентом формулировки правил" (с. 33). Понятно, что последняя "антириторика" - это тоже риторика, но риторика, ориентируемая на иные ("нериторические") тексты и иные ("нериторические") правила. Так, постепенно, происходит разрушение или, если следовать русскому переводу немецкого названия, "демонтаж" одной риторики и строительство на ее месте другой, а точнее - других риторик, уже не только не следующих хрестоматийным "предписаниям" (praedicationes) риторических трактатов, но и неосознаваемых в качестве "риторик". Замечу, что русское название книги Лахманн кажется мне в данном случае все же не совсем отвечающим намерениям автора тематизировать историю риторики в России как динамический процесс внутрикультурной трансформации самой риторики. Демонтаж - это последовательная разборка готовой конструкции или строения, тогда как у автора речь идет не столько о демонтаже (понятии, предполагающем в русском языке еще и субъекта действия - того, кто осуществляет этот демонтаж), сколько именно о "крушении" (Zerstїrung) красноречия, - крушении, результирующем взаимодействие системных факторов внутрикультурной телеологии. "Прогрессирующее" забвение риторически трактатов в идеологических теориях и практике литературы XIX века демонстрирует в данном случае не конец риторики как таковой, но эвристическую исчерпанность конкретных текстов, осознававшихся в свое время в качестве риторических. Современная концептуализация риторики в рамках современных теорий семиотики, нарратологии, аналитического литературоведения, лингвистики текста - очевидное свидетельство того, что всякое новое - хорошо забытое старое.
Читателя, ищущего в истории культуры ответы на вопросы "что, где, когда", книга Лахманн, на мой взгляд, не столько разочарует, сколько отпугнет: сложный язык (и тяжеловесный стиль перевода) и отсутствие хрестоматийной для отечественного "риториковедения" экзегетики (кем бы, скажем, мог быть автор "первой русской риторики" псевдо-Макария, можно ли говорить о византийском влиянии на риторическую традицию в России, а не только о западноевропейском, как это делает Лахманн?) проблематизирует сам пафос филологического анализа, преследующего в данном случае решение куда более "максималистских" задач, чем можно было бы ожидать от исследования, посвященного "риторической традиции и понятию поэтического". Несомненно, однако, что именно поэтому книга Лахманн будет важна не только для специалистов по риторике, но и для всех, кому интересен поиск закономерностей в хаотическом наследии культуры.Константин БОГДАНОВ
Петербург/Констанц
