Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

“Рефлексии” С.К.

25.08

Сугубо личное

Все-таки угнетающая, тупиковая ситуация – работа литературного критика. То есть изначально человек начинает эту работу из-за любви, или, хотя бы, интереса, к литературе. Предполагая двух зайцев убить – и работа, и удовольствие. Хрена тебе - удовольствие! Сидишь (лежишь) и тупо читаешь-читаешь-читаешь, читаешь то, что подтаскивает к тебе рабочий конвейер. Исключительно. А не то, что тебе на самом деле хочется. Или что тебе надо. Километры стихов, например. В каждом из номеров выходящих ежемесячно журналов как минимум три подборки. А если, скажем, журнал “Арион”? Да еще новомирская библиографическая рубрика, которую веду ежемесячно уже пятнадцатый год, и для которой регулярно просматриваю по шесть-семь сборников стихов. И постепенно начинаешь чувствовать себя чем-то вроде “ОТК”, следящего за комплектацией выходящей продукции – за наличием и уровнем смысла, образа, “правильной рифмы”, размера, метафоры, интонационных аранжировок и проч. и проч. И только в метро можно расслабиться и медленно, по строчке перечитать стих Бродского, Фета или Кушнера (“Нет, не одно, а два лица…”). Стихи для меня как бы закончились. Стали “стихами” - формой демонстрации литературной изощренности. И вдруг, как сегодня, перелистывая для “Библиографических листков” книжку неведомого мне Андрея Баранова (“Поиск по имени”), вдруг зацепишься глазами за как бы “незамысловатые” строчки из стиха “В дороге”: “Дружок движок скулит и воет,/ и дворники скребутся – двое,/ и печь гудит… В ногах тепло./ Снег мокрогубый лобовое/ целует на лету стекло….” и почему-то возникает почти физиологическое ощущение машины, сырого снега и черной пустоты полей за мокрым стеклом – слова вдруг прекращают свою функцию “отображать”, они становятся сами плотью. А в следующих строчках картинка грузится чем-то уже сюжетным и жутковатым – стих завершается картинкой с неподвижной машиной, вмерзшими в стекло дворниками и фарфоровым лбом закоченелого трупа, но смотреть не страшно, потому как из стиха непонятно откуда бьет неведомая мне сила, позволяющая не отводить взгляда, наоборот. Зачем-то – и я чувствую это – мне надо это. И я выпадаю на час из “работы”, уже не перелистывая, а - читая, процеживая по строчке стихи из этого сборника. Ну, скажем, “Кемер. Конец сезона”, поначалу, в качестве поводыря держась за воспоминания о длинных элегиях Бродского или о “Бледном огне” Набокова, а потом уже полностью следуя за Барановым в его сложно выстроенном стихотворении, в потоке-повествовании со вспыхивающими на две-три строки картинками, сценками, ощущениями; переживая вместе с автором радость, страх, вожделение, грусть и пр. укладывая – уже самостоятельно – сложно нарезанное время и развитие душевных состояний во что-то, напоминающее мне конспект еще ненаписанного романа, какой мог бы написать продолжатель русской и европейской прозы ХХ века, но мне даже не грустно от того, что это только конспект, потому как роман этот, на самом деле, полностью (полноценно) завешен в шестистраничном стихотворении Баранова.

Зубами скриплю от зависти, что никогда не смогу так. Кайф!

После чего, закрыв книгу, полез в Сеть и узнал, что Андрей Баранов более известен как Глеб Бардодым, и что “Кемер. Конец сезона” выложен в Сети здесь

И, естественно, начал шарить в ЖЗ - неужели у нас ничего. Почему же ничего?

Вот в “Знамени” подборка стихов “Мужская игра” с представлением автора: Глеб Бардодым (Андрей Геннадьевич Баранов) родился 18 декабря 1968 года в Сарапуле (Удмуртия). Окончил Литературный институт и аспирантуру Литинститута. Автор книг стихотворений, выпущенных в 2003 и 2005 годах издательством “Геликон + Амфора” (“Геликон Плюс”). Директор филиала ОАО “ВымпелКом” (торовая марка “Билайн”). Живет в Ижевске.

Стихи в “Арионе” - “В октябре облетают деревья…” и “По-детски, наивно и мило”

Ну а процитированное мною стихотворение “В дороге” висит в журнале “Новый берег”

_ _ _

Из почты “Рефлексий”
(sk@russ.ru с пометкой “для Рефлексий”)

1.

По поводу текста об истории с журналом “Воздух” не получил ни одного письма. Может, лето, отпуска, а может, действительно, история эта уже мало кого волнует. Прочитал несколько откликов в ЖЖ, не ко мне обращенных. Самое развернутое здесь. Принял к сведению. В частности, в списке журналов на странице “Литературно-художественные журналы в Интернете”появилась позиция “Воздуха” (тут мое упущение, время от времени открывал первую в Сети страничку “Воздуха”, ожидая, что именно здесь будет открыт доступ к текстам, и проморгал момент, когда доступ этот открылся на сайте “Новая литературная карта России”).

Ну и, поскольку, повторяю, реакция на публикацию была, скажем, так малозаинтересованной, то со спокойной совестью я буду считать тему эту для себя исчерпанной.

2.

Зато получил развернутый отклик от Инны Булкиной в ответ на представление ее текста “У нас нет литературной реальности” в “Рефлексиях”

Привожу ее письмо, поскольку Булкина продолжает в нем и развивает тему своей первой статьи в “Знамени”.

 

Инна Булкина:

Мне сложно отвечать на статью администратора “Журнального Зала” по двум причинам.

Во-первых, он прав. Если не во всем, то почти во всем. Да и статья в “Знамени” очевидно, лишена какого бы то ни было полемического запала. По крайней мере, я ничего такого не предполагала.

А во-вторых, статья эта написана была года полтора назад, авторское заглавие у нее другое: “Критика с историей и критика без истории”; навязанная провокативность, как и длинный журнальный цикл – условия игры, которые я принимаю по умолчанию. Такие вот дела.

А теперь по сути вопроса, - и суть эта вытекает из посылки №2. Я, в самом деле, написала эту статью как бы в другой жизни. Я жила в других обстоятельствах, занималась другими вещами, читала толстые журналы и регулярно писала обозрения “Журнального Зала”. Вот уже полтора года я этим не занимаюсь. Я живу в двух разных странах, ни одна из которых не Россия, читаю книжки, которые нужны мне для работы (как большинство нормальных людей), в мониторе и на прочих экранах предпочитаю видеть движущиеся картинки, а не маленькие буковки. В общем, я теперь скорее средний читатель-потребитель и там, где прежде я писала “мы”, теперь, наверное, следует писать “они”. – Они живут, под собою не чуя страны. А мы ездим в метро и читаем все, что угодно, кроме толстых журналов. И литературная реальность – та, которая существует в толстом журнале, - это некая вещь в себе, нам, простым смертным, неведомая.

Это, наверное, стоило бы назвать тезисом. Но это антитезис. А тезис, как это ни странно звучит после всего вышесказанного, таков: я по-прежнему считаю, что адекватный разговор о литературе и собственно “литературная реальность” происходит именно в толстом журнале. Не потому что там, в журналах, все хорошо и благополучно с этим обстоит, а потому что никакие другие гораздо более тиражные и популярные носители – будь то газета, глянцевый еженедельник или “многопрофильное” сетевое издание – для этого не предназначены. У них другие форматы, другие задачи, они – о другом, короче говоря. Для обстоятельного разговора о литературе осталось не так много площадок, и толстый журнал – главная, если не единственная.

А теперь, как и положено, синтез.

Я не знаю, что такое “литературная реальность” сегодня! С точки зрения меня как рядового читателя-зрителя, это забитые непонятно-чем полки магазинов, растяжки, на которых большими буквами написано ЛУЧШАЯ КНИГА ЛЕТА: ВАСЯ ПУПКИН. “КАК Я ТРАХАЛ КСЮШУ СОБЧАК”… ну и опять же, все то, что читают люди вокруг меня в метро, на пляже или в очереди к зубному врачу. Как вы догадываетесь, это что угодно, кроме…

Наверное, единственная позиция, по которой совпадают интересы критики и “рядового читателя” (и едва ли не единственное имя, которое можно встретить и в метро и в толстом журнале) это Людмила Улицкая. Это интересно и об этом можно поговорить, не об Улицкой, а о феномене и о линии водораздела, - но мы, т.е. они говорят о чем-то другом.

Но есть все же еще одна точка зрения, - меня как человека, чья работа состоит в том, чтобы читать буковки, пусть не эти, а другие, написанные 200 лет назад. И вот по этой рабочей привычке я все же пытаюсь понять, что происходит на самом деле и как соотносится реальность и… реальность. Иными словами, каков контекст того, что происходит в этих “сектантских” журналах даже при том, что читают их главным образам те, кто туда пишет. И еще одна привычка, как-то связанная с моей работой: я пытаюсь понять: что из того, что читают сегодня, будут читать такие же историки как я лет через 200. И задаю себе те же вопросы, на которые отвечаю, читая “Библиотеку для чтения” или “Московский телеграф”. Это собственно все, что я могу сегодня сказать об “исторической критике”.

И напоследок немножко по повестке, т.е. по тексту статьи в “Журнальном зале”.

“Синхронный контекст” я понимаю несколько шире, чем просто чтение иностранных книжек в метро. Это именно что “другие ряды”: иностранные книжки – переводные или оригинальные, кино, газеты, телесериалы… мало ли. В общем, это все то пространство, куда уходит нынче читатель, и которое пространство мы абсолютно выпускаем из виду. Мы или они – те несколько тысяч человек, которые пишут толстые журналы и читают их… И нашего с Вами любимого Зайончковского, дорогой Сергей Павлович, тоже читают те самые несколько тысяч человек. Такая у нас реальность. Или ирреальность. А реальность, наоборот, у других.

 

Предыдущие тексты:

  8.07 - "Журнальный зал": необходимые уточнения
15.07 - О лирико-философской прозе Евгения Попова; памяти Александра Агеева
24.07 - Инна Булкина в поисках литературной реальности
  3.08 - Возрождении журнала “Волга”, а также – по поводу истории взаимоотношений ЖЗ и журнала “Воздух”

 

Обратная связь sk@russ.ru с пометкой “для Рефлексий”