“Рефлексии” С. К.

24. 07

Вот статья, после которой лет двадцать назад заклокотала бы, заколосилась бурная дискуссия на несколько месяцев – в статье есть реальный предмет для разговора, есть проблема, и проблема, больная для любого литератора (надеюсь, и для читателя), есть необходимая для подобного разговора филологическая культура и знание сегодняшней литературы, есть сочетание как бы спокойного развития мысли с полемическим запалом внутри. Но боюсь, что судьба этой статьи станет иллюстрацией к ее содержанию.

Я - о статье Инны Булкиной “У нас нет литературной реальности” в “Знамени”.

У нас есть литература, пишет автор, но нет литературной реальности. Мы живем, под собою не чуя страны (литературной, в данном случае).

И причина, по мнению автора в характере нашей современной критики.

“Немзер … — единственный в своем роде последовательный “исторический” критик. Все прочее, что происходит на этом месте, отличается странным свойством — не обнаруживать контекста. Здесь можно выстраивать какие угодно ряды из каких угодно имен: ряды условны, имена взаимозаменяемы. А. и Б. — критики питерские, скажут нам, В. и Г. — глянцевые, Д. и Е. — сетевые, Ж. и З. — толстожурнальные. А я, например, скажу, что А. и Г. — сетевые, Д. и Б. — “филологические” (не знаю, что это значит, но так говорят), а Ж. и З. вообще ИМЛИйские (вот это я знаю, что такое, это из раздела “Достоевский, русская духовность и все, все, все”). А еще есть критики-кураторы, критики-скандалисты, критикессы-воспитанницы, кого там только нет. И чего там только нет. Там есть все: кружки и салоны, скандалы и тусовки, полууголовные обвинения и упоительные дифирамбы друзьям и знакомым Кролика, там нет лишь контекста, осознанного, осмысленного и наделяющего смыслом. Там каждый выстраивает свой исторический ряд и исторический канон, что же до читателей, то они как раз обретаются в “параллельных рядах”…”

С констатацией Булкиной согласен. Статью эту, сравнительно небольшую, но емкую, читал с сочувствием. Булкина никого не собирается уличать или учить. Она просто пытается выстроить внятную историко-литературную схему, которая помогла бы увидеть реальное положение дел во взаимоотношениях современной литературы с критикой.

В качестве одного из инструментов анализа Булкина предлагает понятия синхронного и диахронного контекстов. Согласившись, по умолчанию, с тем, что литераторы наши всегда исходили из того, что их литература - составная общеевропейской литературы, она очерчивает контур взаимоотношений литературы и русской критики от начала XIX века до наших дней. Основная тенденция которой – это слишком скорый уход из синхронного контекста в диахронный, то есть поколение Пушкина и Лермонтова ориентировалось на ту литературную реальность, которая определялась эстетикой европейского искусства, и русская литература существовала (и, соответственно, описывалась) в понятиях вот этого – синхронного - контекста. Ну а, начиная с сороковых годов, адаптированный к тогдашней русской ситуации вариант гегельянства сделал господствующими методы описания и анализа современной литературы, обращенные в прошлое, в собственную историю То есть вместо синхронного контекста был предложен диахронный. И процесс этот, усугубляясь, дошел почти до полного выпадения нашей критики – особенно в годы советской литературы – из синхронного контекста (по мнению критика, надо полагать, наиболее точно отвечающему духу сегодняшнего времени). Попытки же современной критики восстановить синхронный контекст выглядят откровенно жалкими – мы по-прежнему донашиваем эстетические обноски Запада.

Ну и так далее.

Пересказывать статью не буду, оригинал здесь.

Провокативность булкинского текста такова, что трудно не завестись, не включиться в разговор, переводя, естественно, проблематику уже на свой язык.

Я и включаюсь.

1. Об определении самого понятия литературного (и критического) “контекста”

Литературная реальность, разумеется, существует. И не только следуя элементарной логике, то есть, если есть литература (а она есть – Булкина тоже так считает), то есть и литературная реальность.

И реальность эту иногда можно просто руками потрогать.

Ну, скажем, так (позволю себе лирическое отступление): вы сидите на поэтическом вечере рядом с другом-поэтом, одним из тех, кто собственно и определяет состояние современной поэзии. Со сцены читают стихи. Естественно, стихи разные. И пока звучат читаемые нараспев с подобающими интонациями поэтические тексты, вы сидите с другом в приятном расслаблении, как и полагается на “встрече с прекрасным”. Но вот со сцены вдруг зазвучали действительно стихи, и вы, присутствующий на этом действе как слушатель (читатель) уже полностью отдаетесь услышанному, так сказать, вступаете в поток, “кайф ловите”. И тут замечаете, как меняется лицо вашего поэта, от расслабленности и благодушия на нем нет и следа – взгляд становится острым, губы шевелятся, друг как бы пробует услышанное “на язык”. “Что? Не нравится?” - спрашиваете вы. “Да нет, что ты! Наоборот”, - отвечает друг- поэт. И вот тут вы начинаете понимать, что происходит: друг ваш, в отличие от вас, слушает не только стихи, он еще и работает - слушает то, как именно сейчас, в момент первого обнародование этих стихов происходит изменение самого поэтического поля; того поля, творцом которого, отчасти, и, одновременно, частью которого является ваш друг-поэт. А потом вы спрашиваете его, и сколько вот таких поэтов сегодня ты можешь назвать, и слышите в ответ: двадцать, ну, может быть, тридцать - не больше. То есть ваш друг-поэт знает поименно тех, кто “держит” это поле, кто и есть литературная (в данном случае, поэтическая) реальность. Так же, думаю, читают и прозаики, внимательно отслеживая творчество тех, кто работает на “его этаже”. То есть всегда существует определенное сообщество творческих людей, которые вот это “поле литературы” (или “литературный контекст”) ощущают как некую почти физическую реальность постоянно.

Но это все относится к сфере эстетики.

То, о чем пишет Булкина, как бы немного другое. Она говорит о поле литературы, едином для писателя и для его аудитории. И это поле, по ее мнению, должны возделывать именно критики. Они должны (см. выше) прописать контекст. И у них не получается – “запаздывают критики-кураторы, критики журнальные, критики питерские, филологические, глянцевые и все-все-все. Или почти все. В итоге взыскующие успеха и “актуального контекста” литераторы смотрят в рот не условному “Белинскому”, но западному слависту, западному литагенту, немецкому, английскому и прочему голландскому переводчику”.

Не знаю. Не думаю. То есть в дурном сне могу представить ситуацию, в которой Анатолий Гаврилов или Марина Палей будут искать, у кого бы спросить, как и про что им писать. Здесь, как мне кажется, схема, нарисованная Булкиной, дает сбой.

Мне кажется, более плодотворно исходить из того, что сама природа художественной литературы предполагает первенство творческого акта. Критик только констатирует, только пытается дотянуться до пойманного творцом. Критик, в первую очередь, – это “пишущий читатель”, пусть даже конгениальный тому, что читает. Но ни более. Критик нужен, в первую очередь, читателю, нужен как соавтор про трактовке прочитанного. Писателю же критик нужен только для того, чтобы убедиться в том, что он, писатель, существует реально. Грубо говоря, услышать от кого-то слова “Вес взят”.

И потому понятие литературной реальности (контекста), предложенное Булкиной, я бы разделить на эстетическую и, так сказать, “общественно-культурную”. То есть не смешивал бы разговор об эстетическом содержании нынешнего литературного процесса с проблемой обустройства в общественном сознании естественной ниши для полноценного существования сегодняшней литературы (нет, разумеется, эта работа должна включать в себя составные “эстетической критики”, но полностью они не поглощают друг друга).

2. О “синхронном контексте”

Апелляция к новому поколению читателей, читающих в метро сегодняшнюю западную литературу в оригинале, то есть в отличие от наших писателей включенных по-читательски в “синхронный контекст”, не кажется мне убедительной. В метро ведь могут читать в оригинале и Мураками с Перес-Ревертой, или Куэлью какую-нибудь.

Разговор о синхронном контексте требует специальной проработки. Тот вариант современной мировой литературы, который предлагает, скажем, “Иностранная литература” и издательство “Иностранка”, вариант во многом предложенный мировой читательской и экспертной элитой, не делает, на мой взгляд, очевидным существование какого-либо разительного эстетического или интеллектуального отрыва их литературы от нашей. Да, мастеровитости у западных романистов больше, согласен. Ну и что? Это мастеровитость на уровне поточного производство современного “интеллектуального романа” типа “Броненосца” Бойда (с точным дозированием детектива, мелодрамы, бытописательства, приперченных присутствием в тексте какой-нибудь античной мифологемой). Наши пишут как бы “простодушнее”, но, скажем, такие вещи как “Петрович” Зайончковского в эстетическом отношении кажутся мне более значительными во всех отношениях, чем тот же “Броненосец”. Или, если касаться “актуального” в массовом сознании, в выборе между текстами Бегбедера и Пелевина, я бы, например, первенство оставил за Пелевиным.

Но говорю я все это, отдавая себе отчет в том, что (увы) не читаю на языках, и, возможно, не представляю себе реальной картины сегодняшней европейской литературы. И потому в оценке характера современного западного искусства я больше ориентируюсь на кино, которое, как мне кажется, дают возможность чувствовать “синхронный контекст”. Вот, например, две знаковые (для меня) фигуры: Альмадовар и Каурисмяки. Оба они делают упор на эстетические стратегии, ориентированные как раз “диахронно”: Каурисмяки возвращает нас к социально-психологической кинодраме 50-х (“Девушка с табачной фабрики”, “Плывущие облака”), ну а Альмадовар - к итальянскому неореализму, к стилистике жестокого мещанского романа (“За что мне все это”, “Возращение” и т. д.), но при этом оба они остаются абсолютно современными художниками. Или Иоселиани, выросший из советского кино шестидесятых, уехавший во Францию, ничего практически не изменивший в своей манере и ставший, тем не менее, органикой современного французского кино.

Да и, вообще, понятие синхронного контекста в данном случае осложняется многими вещами, ну скажем, тем, что контекст западноевропейской литературы ХХ века во многом определялся творческим усвоением как раз русской литературы (Толстой, Достоевский, Чехов). И как, например, будет выглядеть в контексте европейской литературы русская литература советских времен, если в качестве таковой мы будем выстраивать ряды не из имен лауреатов Ленинских и Сталинских премий, а обратимся к собственно художникам - от Платонова, Зощенко, Мандельштама до Шаламова, Битова, Искандера, Бродского?

Катастрофа или обретение нового пространства?

Вообще ситуация выглядит для меня более странной, чем, например, описано это в статье.

Критики наши делают то, что делали они всегда. Ну скажем, лет двадцать-тридцать назад, и - контекст был! Можно спорить, скажем, с предложенным тогдашней критикой литературным контекстом 60-70-х годов, но то, что он был предложен, и что мы им реально пользовались, на мой взгляд, бесспорно. Сегодня, несмотря на все старания критики, контекст этот кажется, мягко говоря, непрописанным.

Но почему?

Я согласен с исключительно высокой оценкой Немзера у Булкиной, и думаю, что явление это в нашей литературе еще будет оценено (тут ситуация, когда “лицом к лицу – лица не увидать”). Но думаю, что и Немзер бы не согласился с противопоставлением его всем остальным современным критикам. То, что мы по-разному оцениваем их работу, не значит, что их нет. Есть. И каждый, по мере сил, выполняет свои функции. Есть литературный контекст, прописанный Немзером, есть контекст Агеева, Латыниной, Басинского, есть контекст Бавильского, Ермолина, Пустовой, Эдельштейна и так далее, ну а, скажем, Ремизова так целую книгу написала как раз о современном литературном контексте (подробнее смотри внизу, в сноске). Плюс работа литературных премий, и как бы мы не относились к работе экспертных сообществ, но пересечения имен в лонг-листах Букеровской, скажем, премии и премии Большая книга более чем выразительны. Наконец, работа отделов критики толстых журналов. Я уж не говорю о литературной стратегии толстых журналов – это ведь тоже работа по структурированию литературного пространства.

Иными словами, критика делает то, что делала всегда. Но привычного эффекта нет.

И, естественно, приходит мысль, что дело, возможно, уже не в критике. Дело в сегодняшней ситуации самой литературы. Что-то изменилось в самой мотивации чтения современной литературы. То есть, в коренном (а кто-то сказал бы – катастрофическом) изменении места литературы в жизни нашего общества.

И, может быть, мы возвращается к ситуации начала XIX века, описанной Булкиной, когда “структура читательской аудитории” “едва ли не совпадала с писательской! … Если представить себе русскую литературную ситуацию в ее начале, то выглядела она некой тотальной утопией: все знали всех, все читали всех, все писали про всех. Русская критика — до Белинского — в большинстве своем была критикой писательской. Критические разделы журналов заполняли Рылеев и Бестужев, Пушкин и Вяземский, Кюхельбекер и Катенин… Полевой и Погодин”.

Ну, в самом деле, что это за тиражи для России в 2-5 тысяч экземпляров ведущих, по мнению критики, писателей?

Катастрофа? Но то, что оставил описанный чуть выше период русской литературы, мы называем сегодня великой литературой. И Пушкин, и Баратынский, и Лермонтов, и Одоевский и т. д. и т. д. не теряют для нашей литературы актуальности и сегодня.

А может, собственно литература, по определению, и не должна быть автоматически “достоянием широких тиражных масс”. Может, это нормально? То есть художественная литература – как что-то вроде творческой лаборатории, “бродила” для той литературы, которая претендует быть “актуальной” для широких масс. Массовая литература не обязательно ведь должна быть низкопробной - сегодня массовыми, перекрывающими даже тиражи Донцовой или Марининой выходят уже в первых изданиях книги Пелевина или Акунина.

Почта “Рефлексий” (sk@russ.ru с пометкой РЕФЛЕКСИИ)

1. Спасибо за письма, но вынужден с некоторым опозданием извиниться за то, что не предупредил сразу:

на письма, содержание которых строится исключительно на экспрессивно-окрашенной лексике и использовании “ниже-поясной образности”, отвечать не буду. То есть, если хочется облегчить душу, бога ради! Только учитывайте, что читать такие письма (перед тем, как стереть) буду я, и только я. Можете это отнести к старорежимности человека, привыкшего к другому стилю публичных дискуссий.

2. Спасибо Ольге Радченко, Татьяне Зайцевой, С. Печерскому и Андрею Филатову за добрые слова об Александре Агееве.

Процитирую здесь только отклик Ольги Радченко:

“О смерти Агеева узнала из вашего некролога. Очень очень жаль! Я читала его несколько лет, и считаю, что в Сети он был лучший. Жаль, что в последние годы он ничего не вывешивал. И, конечно, очень жаль, что умер”.

Не совсем так, Ольга, – последние два года Агеев писал не меньше, чем раньше, в частности, довольно регулярно его тексты появлялись в сетевой газете “Взгляд”; см. здесь

Сноска

Мария Ремизова. Постсоветская проза и ее отражение в литературной критике. М., “Совпадение”, 2007, 447 стр., 1000 экз.

Собрание статей и рецензий известного критика, организованное в книгу и представляющее его – критика - образ современной литературы. Два основных раздела книги “Реализм” и “Модернизм” имеют свои под- и под-подразделы – “Реализм” описывается в двух подразделах: “Либералы” и “Патриоты”; “либеральные реалисты”, в свою очередь, разведены на представителей “Реализма par exllence” (Астафьев, Екимов, Искандер, Волос и др.), “Гиперреализма” (Петрушевская, Толстая, Маканин, Сенчин и др.), “Эстетического реализма” (Е. Федоров, Гандлевский, Мамелдов, Геласимов), “Женской прозы” (Ванеева, Нарбикова, Набатникова, Горланова, Улицкая и т. д.), “Молодой прозы” (Гостева, Лукьянов, Матвеева, Шаргунов и др.). Патриотическое направление реализма определено в книге двумя направлениями: “Просто патриоты” (Крупнин, Личутин, Распутин, Сегень и др.) и “Идеологическая проза (Проханов, Золдотуха, Ключарева). Ну а “Модернизм” автор делит на “Постмодернизм” (Сорокин, Пьецух, Е. Попов, М. Шишкин и др.), “Креативный модернизм” (Малецкий, Славникова, Палей) и “Игровую литературу” (Пелевин, Слаповский, Акунин, Уткин, Галина).

 

 

Обратная связь - sk@russ.ru (с пометкой РЕФЛЕКСИИ)