Рефлексии ЖЗ. Выпуск 24.
Сергей Чупринин: Литературный процесс как глобальное похолодание.

Мы продолжает совместную акцию с отделом культуры “Русского журнала” - серию интервью, которые дают журнальные работники интервьюерам “Русского журнала”. В прошлых выпусках были представлены интервью главных редакторов журналов “Новый мир” и “Арион” Андрея Василевского и Алексея Алехина В этом выпуске интервью (с небольшими извлечениями – целиком текст появится в “Русском журнале”) из интервью с главным редактором журнала “Знамя”

- - -

- Как бы вы отнеслись к определению сегодняшней толсто-журнальной литературе как явления, потерявшего в литературной жизни страны статус “мейнстримного” и ставшей явлением некой субкультуры?

Простите, но мы ведь печатаем не каких-то там специально вынянченных “толстожурнальных” авторов, а все тех же Александра Кабакова, Ольгу Славникову, Михаила Шишкина, Олега Павлова, Захара Прилепина, Германа Садулаева, Алексея Варламова, Романа Сенчина etc, что занимают видные позиции не только в литературе, но и на книжном рынке. Поэтому то, что происходит сегодня с журналами – всего лишь частный случай того, что происходит вообще с литературой. Сокращение наших тиражей, о чем так часто говорят на протяжении последних 18 лет, сопоставимо с падением тиражей книг подавляющего большинства современных российских писателей: у нас сегодня 3-5 тысяч и у них, как правило, не более того. И это если судить по прозе, поскольку востребованность (=раскупаемость) поэтических сборников вообще стремительно близится к нулю. Так что это не толстые журналы теряют мейнстримный статус, а литература в общественном сознании все нагляднее уступает его аудиовизуальным искусствам. Или, еще лучше сказать, энтертейменту, сфере развлечений, Здесь нет ничего особого и специфического, процесс именно таков, и мы не вольны влиять на него, так же как не вольны влиять на глобальное потепление и глобальное похолодание. Что же касается моего личного отношения… Когда 35 лет назад я еще только начинал заниматься литературной критикой, словесность была одним из важнейших дел в стране. Сейчас же чтение серьезных книг для большинства моих соотечественников так же маргинально и факультативно, как посещение камерных концертов или собирание спичечных этикеток. Ну, как я могу к этому привыкнуть, как могу с этим смириться?..

- Вы сказали, что это процесс, на который мы не вольны влиять. Может ли сложиться такая ситуация, что тиражи снова вырастут, или это маловероятно?

Все возможно, если общество и/или хотя бы государство поймут наконец эту задачу как общенациональную. Если вопль “Россия, ты одурела!” будет и школой, и средствами массовой информации, и властью, и всем образованным сословием понят как сигнал к немедленным и слаженным действиям – по восстановлению привычки к чтению и формированию в обществе нормальной ценностной иерархии, при которой масскульт все равно возьмет, конечно, кассу, но место свое вспомнит, наглядно уступая серьезному искусству в престижности. Пока на это и намека нет, поэтому, что, вполне естественно, инициативу перехватывают частники, прежде всего высокобюджетные издательства, у которых есть средства на то, чтобы сделать свои рекомендации услышанными, а свою прибыль ощутимой. Года полтора назад в поезде Москва – Санкт-Петербург я оказался в одном купе с молодыми людьми, петербургскими менеджерами. И когда, на мое удивление, они оказались читающими людьми, я тут же стал допытаться, как они определяют, какие книги нужно непременно прочесть. О, сказали мне, в нашем питерском “Буквоеде” все устроено очень удобно. Ты туда приходишь и первое, что видишь, – столик, на котором лежат шесть или семь книг, самых лучших. Можно дальше по стеллажам не рыскать, пять-семь минут – и ты с книжками, о которых говорят по радио и по телевизору, в глянце, в курилке и на пляже. И я бы не смеялся над доверчивыми менеджерами – у них действительно нет ни времени, ни читательского опыта, ни часто вкуса на то, чтобы самостоятельно решать, что в литературе хорошо, а что так себе. И не порицал бы издателей с книготорговцами – их возможностей хватает, в самом деле, только на то, чтобы раскрутить отобранное число авторов и наименований, поэтому спасибо им уже за то, что на заветном столике у входа стали среди всякого мусора все чаще появляться действительно хорошие книги. Но в целом ситуация сегодня определяется именно так: есть два-три десятка высвеченных имен и огромный массив книг, продвижением которых никто не озаботился и место которым отведено на магазинных нижних полках, поближе к плинтусу. Понятно, что при этой тенденции к упрощению, при вымывании всего, что не назначили брендом, ни о какой цветущей сложности не может быть и речи. И я вот иногда фантазирую: если бы кто-то вот так вот вложился в “Знамя” или в “Звезду”, как в романы Сергея Минаева, может и смолкли бы ля-ля о том, что толстые журналы зажились < …>

- Обычно система распространения толстых журналов построена на подписке. В каких-то других местах, кроме, как у подписчиков и в издательствах, найти их невозможно. Может быть, можно обратиться к другим способам распространения, продвижения журналов?

- Распространение по подписке по-прежнему оптимально для библиотек, но здесь мы жестко зависим от того, прибавили им финансирование или убавили, как это случилось в нынешнем году. Что же касается частных лиц, то они в подавляющей своей массе вообще утратили привычку доставать из почтовых ящиков что-либо, кроме счетов и рекламных листовок. И я, честно говоря, не вижу способа как-то эту привычку восстановить. Абсолютно стандартная ситуация: стоит оказаться в какой-нибудь нелитературной компании, как к тебе непременно подойдут: “Был я тут в санатории и прочел подряд весь комплект вашего журнала. Так интересно! Какие же вы молодцы!” Поначалу в ответ на эти похвалы я кланялся и благодарил. Потом стал сухо спрашивать: “Значит ли это, что вы на нас снова подписались?” И всегда оказывалось, что нет, не значит. Теперь уж не спрашиваю, понимая, что в розницу журнал, может быть, еще и купят, а вот заморачиваться с подпиской уж точно не станут. Что же до розницы, то здесь есть позитивный опыт, правда, всего один на страну: киоск “Новой газеты” на Страстном бульваре, где продаются почти все “классические” журналы – от “Техники-молодежи” до, естественно, “Знамени”. Спрос? Каждый месяц уходит по 20 экземпляров. Ничтожно мало, конечно, чтобы это имело для нас какой-то бизнес-смысл. Но вообразите, если бы этих киосков была тысяча, десять тысяч по всей стране, и в каждом продавалось пусть не по 20, а по 3-5 экземпляров. Уверяю вас, наши тиражи выглядели бы совсем по-другому, и обеспечение населения качественными литературными новннками встало бы, наконец, на ноги. Но ведь не частнику же браться за это хлопотное и, вероятно, малоприбыльное дело. Еще раз повторюсь: здесь нужна общенациональная и не только на словах программа поддержки чтения. Слава Богу, что есть Интернет, есть “Журнальный зал”, который денег с нас не просит, как, впрочем, их нам и не приносит. Что называется, обогреваем вселенную на безвозмездной основе.

- Какое содержание вы вкладываете в понятие “актуальное” по отношению к современной литературе, и какие явления в современной литературе кажутся вам актуальными?

Я рекомендовал бы этим словом никому не пользоваться, потому что каждый вносит в него свой собственный смысл. Одни говорят “актуальная” и подразумевают “современная”. Другие обозначают им специфическую продукцию писателей-концептуалистов и их последователей, сбирающихся вокруг премии Андрея Белого. Для третьих же - что модно, то и актуально. Тогда как, рискну напомнить, само это слово переводится с позднелатинского как “деятельное”, “действенное”, “важное”. И прилагать его стоило бы к тому, что сейчас именуют трендом, то есть тенденцией, которая краткосрочно доминирует на том или ином (например, книжном) рынке. Проблема лишь в том, что рынок – стихия колеблющаяся, и трендов сейчас можно насчитать несколько. Например, очевидно, что на приоритетную позицию вернулось добротное реалистическое письмо, и читатели охотно потребляют, а многие писатели охотно пишут семейные саги, романы воспитания, социально-бытовую прозу, автобиографические повествования etc. А рядышком sturm und drang, мощный натиск радикальной, “левацкой” литературы, напрочь отрицающей ценности как раз семьи, частной собственности и государства. И не забыть еще про всплеск интереса к подетальной реконструкции исторического прошлого, откуда и реинкарнация книжной серии “ЖЗЛ”, и романы типа “Каменного моста” Александра Терехова. Какая из этих тенденций актуальна или наиболее актуальна на сегодняшний день? И какая актуализируется, когда сегодняшнее станет вчерашним?

- Каковы ваши (и вашего издания) представления о соотношении актуального в современной литературе и актуального в современной общественной жизни, и как это определяет журнальную политику?

Журнал “Знамя”, как и другие толстые литературные журналы, отнюдь не бутик, специализирующийся на чем-то особенном, а скорее универсальный магазин, в котором есть и ситец, и парча. Поэтому, если говорить о намерениях, мы хотели бы показывать все, что происходит в современной словесности, по крайней мере, в той ее части, которую сегодня, отличая от масскульта, называют качественной. Так что идеальный номер “Знамени” тот, где Ахмадулина и Искандер соседствуют с совсем зелеными новичками, где одновременно представлены самые различные стилистики и соперничающие друг с другом взгляды на действительность. Крутой авангард перед нами или сугубое жизнеподобие – какая разница! Было бы талантливо – вот и весь пропуск на “знаменские” страницы. Есть, сразу, впрочем, одно, но принципиально важное исключение – мы никогда, ни при каких обстоятельствах не напечатаем тексты, которые сочтем человеконенавистническими, фашистскими и вообще ксенофобскими.

В августе исполнилось 20 лет, как я работаю в толстом литературном журнале. И сменилось на моей памяти минимум три литературные эпохи. Первая - это 1987-1991 годы, когда именно журналы добровольно взяли на себя функции и интеллектуальных клубов, и курсов ускоренной политико-экономической переподготовки населения, и протопарламента, и даже отсутствующих на тот момент политических партий, причем с фиксированным членством в виде подписных квитанций. Тиражи были миллионными, журналы воспринимались властью как средство мощного влияния, и недаром же Михаил Сергеевич Горбачев встречался с главными редакторами именно литературных журналов по несколько раз на год. Это время ушло, журналы перестали исполнять обязанности гувернеров общества, заменяя собою и партии, и парламент. Но тут пришлось заменять собою отечественное книгоиздание, в начале 90-х частью просто рухнувшее, а частью превратившееся в поставщика дешевого, фастфудного чтива. Когда, если помните, новые произведения современных писателей, даже живых классиков, не говоря уже о дебютантах, могли появиться только в журналах и нигде кроме. И “Знамя”, и другие стали несравненно более литературными, чем в эпоху общественного воодушевления, а тиражи соответственно снизились с миллионных отметок до нескольких десятков тысяч. И наконец, третья, нынешняя эпоха, начавшаяся примерно в 1998 году, когда издатели стали приходить в чувство и мало-помалу отобрали у нас эксклюзивное право на публикацию свежих текстов ныне живущих русских (русскоязычных) писателей. Раньше я смело называл Владимира Сорокина единственным писателем, добившимся известности, минуя литературные журналы. Теперь это уже далеко не так. И более того, роман или сборник повестей издать отдельными книгами можно проще, а часто и быстрее, чем дожидаться своей очереди в журналах, по-прежнему затоваренных, под завязку набитых рукописями. Почему затоваренных? Да потому что и сейчас за нами, “толстяками”, сохраняется экспертная, сертифицирующая роль, когда понимающим понятно, что напечатанное в журнале произведение может быть сильнее, может быть слабее, но, безусловно, относится к собственно литературе, чего не скажешь о продукции даже и самых успешных издательств. Писателям, мне кажется, это по-прежнему важно как своего рода “патент на благородство”, а читателям как навигатор в безбрежном океане сегодняшней словесности.

И еще одно. Поддерживая наше стремление к широте охвата и соответственно к эстетической веротерпимости и эстетическому плюрализму, Андрей Семенович Немзер назвал когда-то “Знамя” выставкой достижений современной литературы. А я вослед ему заявил, что, мол, лучшие писатели страны печатаются в “Знамени”, тогда как другие писатели – в других журналах. Это, скажем так, гипербола, конечно, если не вовсе шутка. Хотя бы потому, что отменные вещи идут, слава Богу, и в “Новом мире”, и в “Звезде”, и мало ли еще где, не говоря уж о тех, что, огибая журналы, выскакивают сразу книжными изданиями. Мы только стремимся к всеохватности, а на деле предлагаем свою, “знаменскую” версию современной словесности, поддерживая ее и прозой, и стихами, и эссеистикой, и статьями о литературе, о социальной реальности, и пестрой смесью рецензий, заметок, всякого рода мелкими (но не низкими!) жанрами. И среди читателей я особенно ценю тех, кто умеет сравнить, сопоставить нашу версию с версией, допустим, “Дружбы народов” или “Октября”.

- Как бы вы определили место вашего журнала в пространстве современной толсто-журнальной литературы, иными словами, зачем нашей литературе нужен ваш журнал?

- Я пришел в журнал в то время, когда шла волна публикаций так называемой “возвращенной” или “задержанной” классики ХХ века: в диапазоне от Булгакова до Солженицына. И пришел со словами: “Пусть другие допечатывают то, что когда-то не вышло в печать, а мы возьмемся за тех писателей, что живут здесь и сейчас”. Григорию Яковлевичу Бакланову, который меня и пригласил в журнал своим первым заместителем, эта идея пришлась по душе. И мы получили фору, став, как мне кажется, самым современным из всех существовавших тогда ежемесячников. Позднее, в самом начале 90-х годов, когда запасники уже исчерпались и все стали взапуски тиражировать современные тексты, “Знамя” заявило о себе как о своеобразном подиуме для писателей из андеграунда, предоставив людям “другой культуры”, вот этим вот самым “актуальным” авангардистам, концептуалистам и вообще постмодернистам, несравненно большую, чем остальные журналы, возможность показать себя. Здесь, мол, Родос – здесь и пляши. Частью эти авторы, открытые нами для широкой публики, по-прежнему печатаются в “Знамени”, частью отсеялись или рассеялись по своим, “бутиковым” изданиям – процесс естественный. То же и с молодыми. Став уже главным редактором, я категорически заявил, что ни один журнальный номер не может выйти в свет без нового имени. И правило это держалось долго, вплоть до той поры, когда привечать молодых, а часто и бегать за молодыми стали буквально все. Поэтому лозунг “Ни одного нового номера без нового имени” нами снят, и молодых писателей мы, конечно, охотно печатаем, но, что называется, на общих основаниях и без каких бы то ни было квот или льгот.

Что дальше? Вот уже который месяц каждая редакционная летучка превращается у нас в споры: что дальше? Перестать печатать романы, став журналом коротких текстов и малых жанровых форм? Вывести на приоритетную позицию эссеистику и вообще “нонфикшные” тексты? Отказаться от сознательной установки не печатать переводные тексты с тем, чтобы попробовать ввести русскую литературу и российскую проблематику в мировой контекст? Поднять, как мы говорим, талию, то есть несравненно больше, чем в прежние годы, уделять внимание дискуссиям, литературной и общекультурной информации? Не торопите нас, считать цыплят будем по весне.

Беседовали Ольга Цыкарева и Кира Егорова