Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

“Рефлексии” С.К.

15.08

Будь я издателем, издал бы разбросанную по разным журналам в ЖЗ книгу Евгения Попова про двух дружков, “запоздалых шестидесятников” Гдова и Хабарова, двух философов-жизнелюбов, двух выучеников советско-русской жизни, с которой находились они - всегда - в странных отношениях. То есть отношения-то были как раз самые естественные, но тут уже проблема языка - нет в нашем обиходе слов для обозначения таких вот взаимоотношений. Попову пришлось написать целую книгу, чтобы определить их содержание. Ну, скажем, Гдова и Хабарова в бытность их советскими гражданами можно было бы назвать “диссидентами”. Но тогда потребуется оговорка, и очень даже существенная: диссидентство Гдова и Хабарова было не столько политическим или общественным, сколько “экзистенциальным”. Не политической власти они противостояли, а как бы самой ее ментальности. То есть, самому укладу и психологии советской жизни. Да и диссидентство их было пассивным – партий не затевали, листовок не разбрасывали, а только упорствовали в защите своего права на частную жизнь.

В постсоветские времена их можно было бы причислить к “демократам”. Но тоже как-то не получается. Нет, наступившую свободу, то есть возможность быть самим собой ни на кого особо не оглядываясь (по мне, так это и есть подлинная свобода; а что же еще?), они очень даже ценят, но при этом знают, что это только условие для нормальной жизни, а не автоматическое обретение ею нормы и гармонии. И Гдов с Хабаровым достаточно трезво оценивают состояние этой самой жизни и не торопятся разделить воодушевление своих сограждан, с воспитанной десятилетиями готовностью приветствующих наступившую “стабильность”, “вставание России с колен” и проч.

Раскаявшиеся “оппозиционеры”, осознавшие, наконец, какую Россию они потеряли? Но достаточно едкие иронические комментарии новейших времен, которые позволяют себе Гдов и Хабаров, не содержат в себе и следа растерянности среднестатистического советского оппозиционера, вдруг обнаружившего, что демократию и свободу он как будто бы получил, а жить легче не стало; и потому локти кусающего при воспоминании о временном помрачении ума, которое заставило его на рубеже 80- 90-х на митинги ходить и “Долой КПСС!” кричать. Как выяснилось, средне-интеллигентское представление о демократии и свободе полностью исчерпывалось песенкой Окуджавы про “кабинетики”, мечтанием о том, что когда-нибудь "высокие" кабинеты займут, наконец, друзья - “Белла” и “Фазиль”, и вот тогда – “станет легче жить”!

Гдов и Хабаров с самого начала знали, что политическая система это, конечно, серьезно, но есть вещи и пострашнее – человеческая природа, например; они, например, знали, что “совок” не с неба свалился. И не впали в уныние, когда закончилась та, по-своему уютная ситуация кухонно-интеллигентского “противостояния тоталитаризму”, в которой было ясно, кто виноват в неблагообразиях нашей жизни; что, в свою очередь, давало возможность покрасоваться перед самим собой в белом фраке. И где теперь тот белый фрак?

Трудности восприятия прозы Попова в изощренности ее формы, внешне как бы простой и понятной - то есть перед нами как бы классический уже вариант стёбной, конца восьмидесятых, иронической прозы, сочетающий пафос “прорабов перестройки” с “пофигизмом” восьмидесятых, которую пишет “писатель-диссидент”, один из героев истории с альманахом “Метрополь”. Но я бы предостерег от чтения прозы Попова с помощью вот такого лубочного образа. Не укладывается ее содержание в стёб, пусть даже и “постмодернистский”. С самого начала Попов умел сочетать гротеск, почти соцартовский, со стилистикой (и содержанием) лирико-философского повествования. И есть в ней некая закваска из шестидесятых, и даже, не шестидесятых, а 20-30-х годов – от Добычина, от “Циников” Мариенгофа и т. д. В частности, в рассказх этих присутствует своеобразный отзвук исповедальной прозы с более чем внятно прописанным образом автора, каковым, в данном случае, можно считать составной образ Гдова и Хабарова - внутренний монолог автора, разложенный на два голоса. Нынешний Попов сложился задолго до раннеперестроечного цветения и клокотания нашей новейшей литературы. И это естественно, что стебные игры в литературе закончились, а Попов продолжается.

Про особенности поповского восприятия и отражения текущей действительности я уже писал - (Евгений Попов как либерал-стоик”).

Ну а каркас книги про Гдова и Хабарова, выложенный в ЖЗ, выглядит сейчас так: “Без хохм. Рассказ о бедных людях”, “Старик и скважина. Рассказ на производственную тему”, Приторный ад. Рассказ о любвиMateria. Рассказ о непонятном”(в “Вестнике Европы”), “Два рассказа.("Открепительный талон. Политический рассказ” , “Небо в алмазах (1) Литературный рассказ с P.S)” , “Крестовоздвиженский. Выбранные места из переписки Гдова и Хабарова” (“Знамя”), “Оскал. 
Рассказ о возвышенном” (“Октябрь”)

19.08

Вчера хоронили Сашу Агееву.

…Нет, я все понимаю – тяжелая жизнь: был болен, перенес операцию с непредсказуемым поначалу исходом, выдержал два или три года размеренной жизни (“Живу на кухне, по часам, - говорил мне Саша, - жесточайший режим питания, жесточайшая диета”), ну а потом - “развязал”, то есть, перестал обращать внимание на тело, мешавшее ему жить - чувствовать думать, любить и, разумеется, писать - с той интенсивностью, с которой хотел он. Последние годы, - а Агеев был не из тех, кто жмурится, – он жил, ощущая смерть за плечами. И при этом не съеживался, при этом жил в полную силу, но вот чего не было в этой его как бы безоглядности, так это бездумной лихости и ухарства типа “Однова живем!!!”, до конца оставался душевно чуток, деликатен, точен. С редким достоинством и мужеством жил.

И умер, только-только перешагнув пятидесятилетие.

Можно пожалеть. А можно позавидовать. Воспользуюсь, по другому поводу сказанной, формулировкой поэта “Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?”. У писателя Агеева во взаимоотношениях его с литературой ночей этих было гораздо больше. Он был счастливым писателем, писателем реализовавшимся, то есть ощутившим смысл и, соответственно, оправдание своей жизни.

Был неправ в суждениях, спорен? Да ради бога, спорьте! То есть, думайте вслед за ним - для того и писалось. Но никто уже не скажет, что литературе без разницы, был он или нет. Агеев был из тех, кто не отражал течение современной критической мысли, а был этим течением.

И всего-то, казалось бы, - восемнадцать лет. Столько было отпущено Агееву для этой жизни. В 1991 году появилась его статья “Конспект о кризисе” в “Литературном обозрении”, после которой он, бывший одним из рецензентов “Литературного обозрения”, “Нового мира”, “Знамени” стал критиком Александром Агеевым и таковым оставался практически в каждой публикации последующие восемнадцать лет. То есть почти сразу стал тем, кем, по-видимому, и был задуман. Редкая удача.

(Агеев про себя - здесь

и здесь

Агеев в Журнальном зале

Агеев в РЖ)

___ ___ ___



21.08

Почта, пришедшая на адрес “Рефлексий” (sk@russ.ru):

После первого выпуска “Рефлексий” пришло несколько писем, среди которых есть уточнения фактических сведений, есть предложения, а также - гневное недоумение по поводу самого содержания (автор письма вспоминает историю двухлетней давности с неприемом в ЖЗ журнала “Воздух”), на это письмо я отвечу отдельно в следующих “рефлексиях”.

А сейчас по поводу уточнений и предложений.

1. Алексей Даен не согласен с упоминанием журнала “Стороны света” как издания нью-йоркского, а также, видимо, с правом этого журнала, как издания, по мнению корреспондента, исключительно сетевого, упоминаться в ЖЗ:

“СТОРОНЫ СВЕТА – сетевое издание, редактор коего, – Машинская, живёт и работает в штате Нью-Джерси. Это не Нью-Йорк”.

Называя этот журнал нью-йоркским, я исходил из того, что значится на его сайте, в частности “Location” определено там как “New York”, потому я и написал “нью-йоркский”.

Ну а самое главное, с октября 2007 года “Стороны света” выходят также и на бумаге (см. здесь )

2. Первым на просьбу присылать адреса изданий, пропущенных нами на странице “Литературно-художественные журналы в Интернете”, отозвался Михаил Армалинский, прислав краткое сообщение о своем издании:

“Литературный журналец Михаила Армалинского General Erotic N178.
Венерические иллюзии.
Держание за руку.
Из наблюдений за человеком и дерьмом.
Взятки богу.
и пр.”

При всем нашем плюрализме, признать издаваемое отдельными книжками собрание сочинений М. Армалинского журналом, или хотя бы “журнальцем”, мы не можем, и потому вынуждены проигнорировать это предложение.