Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

Рефлексии ЖЗ. Выпуск 19

Русский рассказ в 2009 году в том виде, в каком увидела его Литературная премия им. Юрия Казакова

Итак, сюжет премии Казакова 2009 года закончился. Жюри определило шесть лучших рассказов года, и обладателя первой премии.

Марины Бувайло "Улики" (журнал “Знамя" 2009, №3),
Георгия Давыдова "Как избавиться от сверчков" (журнал "Знамя" 2009, № 9),
Олега Ермакова “Легкий поток” Первая премия(журнал “Октябрь” 2009, № 11)
Николая Климонтовича “Эльдорадо” (журнал "Октябрь" 2009. № 5),
Артура Кудашева “Красная директория” (журнал "Бельские просторы" 2009, № 8),
Моше Шанина “Дом 3, или Черный день” (журнал "Октябрь" 2009. № 2)

Возможностей следить за этим премиальным сюжетом у читателей “Журнального зала” было не так много – вот этот итоговый список и список изначальный – всех рассказов, выставленных на премию.  Поэтому мы хотели бы представить читателям ЖЗ возможность, так сказать, заглянуть в “совещательную комнату” - познакомиться с заметками одного членов Жюри премии (он же – председатель Жюри) С. Костырко. (текст писался для сетевого издания “Частный корреспондент” и выставлен там в сокращенном виде – предлагаем его в полном виде).

 

Свой - всегда открытый - круг

Прочитав подряд несколько десятков рассказов, опубликованных в 2009 году, начинаешь понимать, что жанр рассказа, похоже, еще и самый “общительный”, самый “контекстный” жанр в литературе. То есть каждый автор со своей историей как бы вступает в круг, вступает в уже давно заведенный разговор и, соответственно, постоянно ощущает присутствие рядом других рассказчиков, учитывает накопленную культуру этого жанра, и здесь уже неважно, продолжает ли он традицию или спорит с ней.

Звучит общо, но в каждом случае это выражается вполне конкретно.

В шестерку лауреатов вошел, например, рассказ Николая Климонтовича “Эльдорадо” , которому самое место в списке именно премии Юрия Казакова. Потому как в прозе Климонтовича всегда присутствовала “казаковская нота”, в частности, то знобящее и радостное состояние открытия мира (нового пространства, пейзажа, людей), которое определяло звучание рассказов молодого Казакова, и которое, уйдя как бы в эмоциональный подтекст прозы Климонтовича, выполняет функцию грунта, на котором он пишет уже свою собственную прозу. Внешне повествование в “Эльдорадо” выглядит подчеркнуто незатейливым: это описание (почти “в лоб”) поездки в провинциальный городок, и, соответственно, проживание его ландшафта (организованного новенькой жилой башней для местной элиты и старинным собором, которые высятся над обветшалым, советских еще времен, полудеревенским-полугородским пейзажем), проживание людей, встреченных там (двух монашек-рукодельниц и торговок, священника-гомосексуалиста, чиновницы “от культуры” и т. д.); проживание – и это самое главное в рассказе - самого себя, получившего в этой ситуации возможность определиться кто ты и где ты сегодня. Проза жесткая, горчащая: другая Россия, другие песни - другой сегодня Казаков.

Почти тот же пейзаж провинциальной России, убогий, ветхий - в рассказе северодвинского прозаика Моше Шанина “Дом №3, или Черный день” . Перед нами своеобразная реинкарнация русской гротескной прозы 20-30-х, заставляющая вспоминать одновременно и Платонова, и Хармса. Поначалу кажется, что автор полностью упоен экзотикой “провинциального” убожества современной жизни. Один из его героев за годы работы в лимонадном цехе превращается, по сути, в материализованную функцию своего станка, единственный жест (но какой!), в котором проявляется его личность, это - стирка носков: “Посередине цеха стоял чан обогащения питьевой воды кислородом. Отодвинув с натугой люк, Полушкин опускал в бурлящее носки – парами. Отстирывалось – в момент”). Ну и на чем, спрашивается, держится этот мир? Как ответить на этот вопрос, которым мучаются герои Шанина, остро чувствующие, что “люди кругом чем-то живы и не собираются прекращать”. В чем формула нашего российского “общественного договора” на “нижнем” человеческом уровне? Вроде как неуместный по масштабности вопрос для повествования, занятого сугубо бытовыми и “мелкими” вопросами. Но мы имеем дело с прозой художественной. В рассказе есть кратко написанная сценка у пивного ларька, где к заждавшемуся открытия и опохмелки сообществу мужчин “из узкого оконца высунулась круглая голова: “Предупреждаю: привезли поздно, разбавить не успела, – сказала голова. – Поэтому буду недоливать”. Можно прочитать как анекдот, а можно как у автора, то есть как метафору той самой внутренней опоры, на которой держится человеческая гармония, - так, как почувствовал герой рассказа, услышавшие доверительное, человеческое про недолив: а, вообще-то ничего, жить еще можно! Вполне!

Так же легко, как бы сам по себе выстраивает достаточно емкую метафору с историко-философским содержанием сюжет рассказа уфимского прозаика Артура Кудашева “Красная директория” , сориентированного на жанр исторического анекдота (на тыняновскую традицию “Подпоручика Киже”): 1918 год, провинциальный городок в Предуралье, в котором регулярно меняется власть; герой рассказа, владелец антикварной лавки и ярый филателист знакомится, с бывшим депутатом Учредительного Собрания от партии конституционных демократов, бежавшим от большевиков, и ведет с ним волнующий обоих разговор о редких марках, услышав, что депутат со своими товарищами размышляют о возможности учреждения в городе временного российского правительства, антиквар дает идею: вам бы и марки свои выпустить! Учрежденное беглыми государственными мужами национальное правительство “Арская Директория” просуществовало, естественно, только до очередной смены власти в городке, от деятельности его остался только тираж отпечатанных им почтовых марок, и антиквар, с помощью дворника выкравший эти марки, сжигает их, оставив несколько экземпляров, которые, уже обреченные на статус супер-раритетных, призваны обеспечить и кратковременному правлению, и самому этому городку вечную память истории.

Русская история на самом драматическом ее повороте в ХХ веке возникает в рассказе Георгия Давыдова “Как избавиться от сверчков” , чья стилистика имитирует текст сугубо-деловой, что-то вроде набросков к историко-документальному исследованию деятельности и гибели в 1929 году самодеятельного московского общества по изучению дворянской усадебной культуры (то есть попыток кучки энтузиастов сохранить сам дух русской культуры в условиях революционного переустройства России). Автор словно бы свободно, без собой системы воспроизводит в своем “рваном” тексте выписки из архивных источников, обрывки воспоминаний выживших, списки участников общества, краткие характеристики, перечень прочитанных докладов, выписки из доносов внедрившегося в общество осведомителя, цитаты из классиков и т. д., и вот это хаотичное, подчеркнуто “антихудожественное” по форме повествование выстраивает более чем стройную систему образов, выстраивает сюжет, воспроизводит саму атмосферы двадцатых годов. Эффекта полноценного художественного произведения автор достигает как бы вопреки выбранным средствам.

Ну а Марина Бувайло с первых же абзацев, пишет свой рассказ “Улики” абсолютно “художественно”. Перед нами казалось бы уже хорошо освоенные интонации исповедальной прозы и прозы бытовой “эмигрантской” - действие рассказа происходит в Германии и Австрии. Героиня, одинокая молодая женщина, поэтесса - в творческом (“витальном”) кризисе, с ней настойчиво пытается познакомиться юноша-эмигрант, пишущий стихи и рвущийся назад в Россию, что бы состояться как поэт. Героиня, а вслед за ней, естественно, и читатель, постепенно вовлекается в жизненные перипетии этого юноши, ситуация развивается поначалу неспешно, втягивая в сюжет соседку-проститутку, затем – местную журналистку левых настроений, потом некоего профессора-эмигранта и т. д. Постепенно развитие сюжета набирает силу, и ближе к концу рассказ напоминает классический триллер, с похищениями, звонками, шифрованными записками, контрабандной перевозкой юноши через границу, а на периферии повествования уже проступают контуры всевидящего КГБ, немецкой полиции и международной наркомафии. И только на последних двух страницах героиня, а вместе с ней и читатель обнаруживают, что втянуты они были, причем, помимо своей воли, совсем в другой сюжет, который, задним числом, оказался не менее выразительным и проработанным психологически, и нам не следовало поддаваться так послушно давно освоенным способам восприятия текста.

Ну а сюжет, скажем так, литературно-критический, имеющий прямое отношение к творчеству обладателя первой премии за лучший рассказ 2009 года Олега Ермакова, на мой взгляд, сложился достаточно драматически. Как ни странно. Да, появление Ермакова в литературе было событием, первые же тексты сделали его имя широко известным. Роман “Знак зверя” вошел в шорт-лист Букеровской премии. Ну а потом - тишина. Новые его публикации не стали литературным событием - ни романы из цикла “Свирель вселенной”, ни “Холст” (один из лучших, на мой взгляд, романов уже 2000-х). Ермаков просто стал одним из современных писателей - писателей “с именем” - да. Но и только.

И вот второе явление Ермакова – Ермакова-рассказчика с циклом рассказов “Арифметика войны”, частично опубликованном в “Новом мире” и рассказов о, так сказать, мирной жизни в других журналах, рассказов о “мирной жизни”. Скажу сразу: рассказы из “Арифметики войны” мне кажутся значительным литературным событием не только прошедшего года. Но, встречены они были спокойно, типа, ну да, конечно, афганская тема, так сказать, бренд Ермакова. Вот в чем беда русских писателей прошлого и теперь уже нынешнего века – значимость материала часто затмевает для читателя значимость художественного явления. Первые афганские рассказы читались как талантливое “свидетельство очевидца”, что-то типа “последней правды” об уходящем в прошлое режиме. Понабилось написать роман “Знак зверя”, который чуткий к литературе критик Ирина Роднянская определила как прозу экзистенциальную. Но, увы, похоже, что в восприятии читателя и части критиков Ермаков так и остался персонажем “перестроечной”, “разоблачительной” литературы. Единственный, кто всерьез прочитал его “мирную” прозу из “Свирели вселенной” был Дмитрий Бавильский , выстроивший для восприятия ермаковской прозы достойный ее уровня и содержания контекст, в частности, вспомнив “Мертвеца” Джармуша.

В длинный список премии вошли три рассказа Ермакова и жюри премии (как минимум, автор этих строк) оказалось перед сложным выбором – все три рассказа были абсолютными лидерами конкурса Что выбрать - очевидную “военную” прозу Ермакова или полузакрытую пока для широкого читателя (и критики) “мирную”. Выбрали “мирную” - рассказ “Легкий поток” ), сюжет которого строится вокруг попытки рок-музыканта рубежа 70-80 годов укрыться от повторного принудительного помещения в психушку, затерявшись в немерянных, казалось бы, просторах Сибири. Попытки, похоже, неудачной. Обращаясь в этом рассказе к поэтике рок-культуры, в частности, используя образы восточной (древнекитайской) мифологии, автор исследует здесь сам феномен свободы (Вольного потока), - уходящий от погони герой у Ермакова и есть ее персонификация. Это рассказ отнюдь не исторический, и пафос его далеко не исчерпывается обличением прошлого режима – перед нами философский этюд о самом феномене свободы, о состоянии свободы, о составляющих свободы.

P. S.

Каждый, работавший в жюри литературной премии, знает это чувство неудовлетворенности окончательным списком победителей, чувство естественное и неизбежное – потому как за границами короткого списка победителей неизбежно остаются тексты, имевшие все права оказаться в этом списке. И в этих заметках, пользуясь правом уже просто автора, а не члена жюри, я могу себе позволить расширить представленный список еще тремя именами.

Именем Елены Долгопят, представленной в длинном списке двумя рассказами. Писателя очень странного. Тихого. Как бы совершенно не озабоченного внешними эффектами своих текстов. Но рассказы ее обладают странным свойством, оставаться в памяти и постепенно наращиваться новыми смыслами. Вот, скажем, рассказ “Наталья Петровна”, как бы простенький, очевидный - про самоотверженность женщины, обладающей даром душевного участия и сострадания к одиноким и часто, странным мужчинам. Прямые аллюзии с чеховской “Душечкой” здесь очевидны - почти римейк. Можно так сказать. А может быть, и нет. А может, как раз наоборот - перед нами сокрушительный по своей убедительности анти-чеховский вариант знаменитого сюжета. Душечка у Чехова это что-то вроде жидкости, принимающей форму сосуда. У Долгопят героиня как раз и есть сосуд. Она обладает странной силой, странной притягательностью для тех, кто пользуется ее участием. Она как некая субстанция женщины, существующая поверх внешности, особенностей личности и т. д. В верности героини своим мужчинам не столько женская привязчивость и женская пластичность, сколько – чувство ответственности за прирученных. Автор словно бы и не слишком озабочен описанием внешности, характера, судьбы своей героини, что вроде как обязательно в психологической прозе. Ну да, проза эта, конечно, проза психологическая. Но… но на самом деле автор даже и не конкретного человека нам описывает, он пытается изобразить само явление, само присутствие вот этой странной энергетики.

То, что я здесь написал, выглядит по сравнению с рассказом, как-то очень категорично и определенно. В рассказе этом все немного сложнее и глубже. Все-таки загадочный (для меня), несмотря на внешнюю простоту, рассказ.

Таким же необъяснимым явлением стал для меня рассказ молодого еще автора Евгения Эдина “Небесный снайпер” . Эдин - автор всего нескольких опубликованных рассказов, но проза его менее всего похожа на дебютную. Это не начало разбега. В “Небесном снайпере” уже все найдено – тип героя, ситуация, среда, в которой существует, и т. д. Но самое главное – это созданный автором художественный мир со своей собственной – похожей на нашу, но только – похожей иерархией явлений и понятий, мир со своей географией, своим временем, своим смысловым содержанием таких “простых” вещей как трава, звезды, женщина, здание Архива, телеграфные столбы, столбы, велосипед, присутствие рядом смерти и т. д. Похоже, что мы имеем дело с уже полностью сложившимся и мало похожим на кого-то из современников писателем.

Не менее впечатляющее присутствие художественного дара и его потенций в рассказе “Каникулы Гегеля” самой яркой дебютантки этого года Ульяны Гамаюн (повесть “Безмолвная жизнь со старым ботинком” и вышеназванный рассказ в “Новом мире”, роман “Ключ к полям” в издательстве “Астрель”, ставший, еще до выхода в свет, лауреатом премии “Неформат”,). Барочная, густая южно-русская проза, в том значении, в каком мы применили бы это определение к прозе Катаева или к “Тридцати ночам на винограднике” Н. Зарудина. (“Господи, - с восхищением сказала моя коллега, поэт и прозаик, - как же прет девку! Блеск!” - подписываюсь обеими руками.) Однако реакция наших продвинутых критиков на появление текстов Гамаюн оказалась почему-то озабоченно-настороженной: “больно талантлива, к добру это не приведет”, высказался, например, Кирилл Анкудинов. Ну да, в “Безмолвной жизни со старым ботинком” можно найти недостатки, они очевидны (некоторые сюжетные несостыковки, проблематичность образа повествователя, не по годам, приписанным ему автором в тексте, мудрым и осведомленным), но очевидными их делает как раз заданный автор художественный уровень текста, на фоне которого любое провисание будет казаться зияющим. Но вот ее рассказ “Каникулы Гегеля” - проза не менее “прущая”, нежели в повести, но при этом демонстрирующая продуманную жесткость и профессиональную изощренность, с которой автор выстраивает свой рассказ. Это своеобразная художественная рефлексия на жанр детективного рассказа, где автор выворачивает наизнанку классическую схему детектива. Причем художественная плотность изображаемого ею мира исключает какую-либо игровую условность образов или ситуаций. Ну а вызываемые этим рассказом культурные аллюзии, как бы внутритекстовые ссылки автора, должны здесь начинаться, простите, Францем Кафкой. При этом автор отнюдь не застывает в молитвенном почтении перед маэстро, не пытается подражать или ниспровергать; этой днепропетровской барышне как будто и дела здесь нет до статуса Кафки - она разрешает собственные художественные задачи. И чтение рассказа убеждает в ее праве на использование и таких аллюзий. А почему нет?