Наталья Смирнова

Эта книга составлена из историй, воспоминаний и размышлений самых разных женщин – веселых, молодых, удачливых, образованных, замужних, а также печальных, немолодых, одиноких. Они рассказывали, а автор записывал, давал названия и расставлял в алфавитном порядке. Получилось нечто вроде лоскутного одеяла.

 

Акселерация.

Поехали с мамой и Жоркой покупать костюм для школы, а настроение у ребенка было отменно злодейское. Заглянули по пути в аптеку. Я купила тест на беременность, а Жорка тоненьким голосом спросил на весь зал: “Мам, а кто у нас беременный – ты или Наташка?” От неожиданности я брякнула:

– Сколько раз повторять – не смей называть бабушку Наташкой!

 

“Ангел мой...”

Я всегда мечтала о романтической любви. Вышла замуж за шофера. Он грубил, не в меру пил, не в меру матерился, но красивый был, черт. Все ждала от него романтической любви, но он все портил: ложился в постель, курил, потом подзывал: “Ангелина, иди, я тебя вы...”

Брак продолжался не так уж долго – муж умер от запоя. На поминках, как положено, говорили только хорошее, и я тоже прочитала его предсмертное письмо, которое начиналось словами: “Ангел мой, я любил тебя больше жизни! Милая Геля, прости”.

Потом я вышла замуж за бухгалтера-вдовца – он не пил, но курил много. Иногда целовал мне руку, вежливый и культурный был человек, но когда я заводила про любовь, отшучивался – кашель мешает. В больницу он угодил с раком легких, и весной я его похоронила. Все о нем жалели – хороший был специалист, примерный семьянин. “И очень любил меня”, – добавила я и прочла его предсмертное письмо, начинавшееся словами: “Ангел мой, я любил тебя больше всего на свете...”

В прошлом году, когда лечила в санатории нервы и гипертонию, я влюбилась в отдыхающего сердечника и домой вернулась не одна. Сердечник ухаживал красиво, починил в доме электроприборы и даже соорудил светомузыку. Наконец-то я почувствовала себя счастливой, но объяснений в любви опять не дождалась. Когда его увезли с приступом в кардиологию, я села и на всякий случай написала его предсмертное письмо: “Ангел мой, я любил тебя больше жизни...”

 

Батут.

Это было в 92 году. Мне позвонил знакомый и говорит: “У тебя есть форма?” – “Конечно есть”. – “Тогда поехали в Геленджик, заберем оттуда мою Ларису с сыном и подзаработаем. У меня есть батут”.

Поехали. Все официальные пункты мы проходили нормально, форма майора милиции проехала в сундуке. У Володи автобус с водителем, документы, командировка, все честь по чести. Зато в Башкирии, пока я в автобусе батут стерегла, их на рынке грабанули – заставили купить какие-то запчасти. Они пришли без очков, без часов и молчат – стыдно было рассказать.

Прибыли в Геленджик. Там на пляже – 100 метров сюда – ни одного человека, 100 метров туда – ни одного человека. Все побережье пустое мертвецки. Денег тогда ни у кого не было. Пришлось выходить на мафию, мафия говорит: “Единственное место, где есть клиент, – бухта Бэта. Там санатории МВД и ФСБ”. Прикатили туда, натянули батут, вытащили костюмы коровы и рыцаря, которые Володя взял в музкомедии – никто к нам даже не подошел. Люди вокруг ходят, но косятся. Я одна весь день прыгаю в рекламных целях.

На другой день сижу печальная, подходит парень и вдруг спрашивает: “А почему вы уехали из Белорецка?” Я чуть не рухнула со стула. Мы там жили 10 лет, и муж мой был секретарем горкома ВЛКСМ, да и я все-таки не последний человек. А теперь тут прыгаю на батуте.

Парень оказался бывшим одноклассником моего сына, вожатым из Сургутского лагеря. На следующий день весь его лагерь скакал на батуте с дикими воплями. От костюмов коровы и рыцаря – только клочки по закоулочкам. Я сама в рекламных целях делала сальто в полтора оборота – 360 плюс 180. А вечером народ после ресторана подтянулся. И дело пошло – крики, визги, юбки задрались, трусы видно, полный успех. После этого все пошло, как по маслу. Правда, перед отъездом я решила сделать сальто в 720 градусов, но не успела развернуться, попала коленями по переносице и вернулась с двумя синяками под глазами.

 

Безвыходность.

Помню – день такой яркий, майский, еду в троллейбусе с чистыми окнами и болтаю ногами на высоком сиденье. Вижу – парень в спортивном костюме внимательно наблюдает – и напрягаюсь. Сейчас троллейбус остановится, и я на виду у этого голубчика войду в вендиспансер.

Двери открываются, я сижу до последнего, потом выскакиваю из троллейбуса, дергаю тяжелую дверь и взлетаю по лестнице. Снизу окликают:

–- Девушка. – Он стоит внизу. – Вы здесь работаете?

–- Да.

Я захожу к Свете, которая сидит и хмуро разглядывает в микроскоп всякую дрянь, быстро занимаю денег, зачем, собственно, и явилась, спускаюсь вниз. Он не ушел, стоит и ждет. Мы идем, весело болтая, пить кофе. Я рассказываю, что переезжаю на другую квартиру, и он предлагает помочь.

Приходит на следующий день минута в минуту, со спецодеждой, чтобы не испачкаться. Мы молча трудимся часов пять, упаковываем книги. Уходя, он говорит на пороге:

– Ты не работаешь в вендиспансере.

– Нет. Как ты догадался?

– По книгам.

Больше ничего не спросил – не из разговорчивых, и я тоже ничего не сказала – не люблю оправдываться. Чортов диспансер, любой бы на его месте задумался. Мы договариваемся продолжить завтра, а назавтра все и случается.

Я забралась на стол откручивать плафон и вижу, что у него из рук вдруг посыпались книги. Он подходит, обнимает меня за колени и поднимает на воздух. От неожиданности я вскрикнула, а он уткнулся лицом в ноги и точно окаменел. И что-то тяжелое в воздухе, мрачно, тяжко, какое-то странное кино. Я пытаюсь оттолкнуть его голову, а полуоткрученный плафон падает. От звука разбитого стекла он приходит в себя и разжимает руки. А дальше еще не лучше – встав на колени, начинает биться головой в пол. На лбу – порезы и кровь. Я спрыгиваю со стола и трясу его, всхлипывая от страха. Наконец, он меня замечает.

– Раз так, то уходи!

Он ушел с обреченным видом, совершенно не в себе. Больше мы никогда не виделись, но этот случай меня тревожил. Я рассказывала о нем знакомым, надеясь, что что-нибудь объяснится. Все острили насчет маньяков, но я-то видела, как он паковал книги. Абсолютно приличный, норма.

Потом кто-то из приятелей спросил:

– А кто он был по профессии?

– Играющий тренер по футболу.

– Тогда все ясно. Он пошел не за тобой, а за ногами. Для футболиста ноги – все: деньги, слава, карьера. А ангелочек с точеными ножками оказалась пациенткой вендиспансера, и дом у ней доверху набит книжками. Любой бы стал биться головой, – он пожал плечами и пояснил. – Безвыходность... Ты попался, а выхода нет, понимаешь?

 

Бескультурье.

У меня есть знакомый, которого мы с дочкой зовем “бескультурье”. Невозможный человек: за столом чавкает, а может и рыгнуть. Недавно обедали втроем, я терпела-терпела, мочи никакой нет. Не выдержала, и глядя на него в упор, говорю дочери: “Лена, не чавкай!”

Лена возмутилась: “Давай все называть своими именами!”

 

Большая любовь.

У Ани, с которой я работаю, приключилась большая любовь – Максим такой. Высокий, красивый, но ветрогон. Пришел-ушел, и поминай как звали. И жена есть, но жена не является ему препятствием. А Аня что-то себе навоображала, и все ей надо подвести под эту черту, что он тоже ее любит. А он улетел отдыхать в Адлер – и ни звонка, ничего. Она придумывала разное, чтобы доказать свое и оправдать, но последние дни перед его возвращением что-то загрустила и попримолкла. А потом говорит: “Я так его люблю, что если бы он сломал позвоночник, и все бы от него отказались, то я бы выхаживала его всю жизнь”. Тут как раз в Адлере смерч пронесся, и она приободрилась. А он вернулся целый и невредимый. И как же она расстроилась...

 

Браки.

Я выходила замуж дважды. У первого мужа, Бори Мейлаха, я была второй женой, но не последней. У второго мужа, Саши Степанова, я тоже была второй женой, но не последней. И у каждого во всех браках были дети, в том числе и у меня. Я начала осознавать последствия, когда Катя в десятом классе сообщила: “У нас новенький, второгодник из восьмой школы. Такой красавчик, все в отключке”.

— А ты?

— Я-то нет, да он прилип. Не знает, что я ненавижу красавчиков. Но узнает еще. — Сама заметно нервничает.

— А как его фамилия?

— Мейлах. — Мы с мамой дар речи потеряли, но решили посмотреть, как будут развиваться события. События развивались благоприятно, и Кате не сообщили фамилию настоящего отца.

Проходит два года, младшая влюбляется в рок-музыканта из “Брюшка дьявола”. Ну Коля и Коля, любовь взаимная, все к нему привыкли, славный такой, волосы малиновые. Дочь смеется: “Замуж выходить удобно — фамилию не надо менять. Он тоже Степанов”. Я похолодела, мама разволновалась, но решили подождать, как будут развиваться события. На этот раз все было всерьез, у детей же вечно всерьез и до гроба. Я их спрашиваю:

— А вас не насторожило, что у вас не только фамилии, но и отчества одинаковые?

— Нет, даже приятно. — Пришлось выкладывать правду. История получилась долгая, и Кате про красавчика Мейлаха тоже было рассказано. “И как эти братья с сестрами находят друг друга? Город-то не маленький”, — причитала мама. Слушатели были убиты.

— Ну что, родители, прикололись? — спросил Коля и вышел, хлопнув дверью. А девочки принялись реветь, обе. Выяснилось, что и Кате красавчик Мейлах страшно нравился, да их вовремя прихватила семья: Катю отшили без объяснений.

 

Вдова.

Муж мой, Григорий, месяц лежал в больнице с инфарктом, уже поправлялся, и на праздники его отпустили. Я попросила машину в речном пароходстве, где тогда работала, привезла домой, а собачка наша Шурка, увидев его, завыла. Он даже расстроился. День прошел хорошо, а на следующее утро он потянулся за газетой на тумбочке — посмотреть программу — упал и умер. Сделал мне подарок на 8 марта называется... Прожили мы с ним тридцать лет, и колотил он меня, как собаку, не тем будь помянут.

Прошло полгода, как я овдовела, подходит ко мне знакомый из геологической партии и говорит, что, мол, есть у него приятель и хотел бы он жениться на хорошей женщине. И познакомил меня с Димочкой. Ты моего Димочку не знала? И зря. Я влюбилась сразу, как только увидела, и стали мы встречаться тайком от дочери. Раньше она от меня втихомолку на свиданки бегала, а нынче я. Через полгода он стал уговаривать меня расписаться, а мне что-то стыдно.

Прихожу домой, волнуюсь, конечно, там дочь с внуком, говорю ей: “Оля, я хочу замуж выйти”. Она посмотрела с насмешкой: “Давно колотушек не получала?” А внук Мишенька подбежал, обнял и говорит: “Не слушай ее, баб! Хочешь — женись!”

Прожили мы год в законном браке. Как-то сидим с Димой за столом, уже поужинали, все убрали, а он мне тихо, как сквозь сон, говорит:

— Люда, а мы что, всегда будем так счастливы? Я поверить не могу.

— Я тоже не могу, даже боюсь, — отвечаю. И правда, не могла привыкнуть, что так можно жить, как мы с ним жили.

Не зря он тревожился. Через два года я отвезла его в больницу, они разрезали и снова зашили. Рак. Ему три месяца оставалось. И вот, значит, из моей жизни 57 лет, почти четыре года была я счастливой женщиной.

А сейчас за мной один человек ухаживает, предлагает руку и сердце. А я отвечаю — мол, я уж дважды вдова Советского союза. Третьим будешь?

 

Ведро смородины.

Он говорит:

Купила “Москвич” с ижевским двигателем! Ну хорошо, не хочешь слушать меня, спросила бы любого. И любой бы тебе сказал, что НЕЛЬЗЯ! Ты ж не веник покупаешь, а машину, разве не ясно? С таким двигателем только кверху задом на дороге торчать...Так пошла в распыл, вопила-кричала, взяла ведро смородины, что я ей с дачи привез, и удалилась. — Алла, говорю, — ты ведь на свидание к мужчине шла, а из-за груды металлолома обеспамятела. Что ты за женщина, не пойму?

Она говорит:

Купила себе машину, отличная! Лапочка-девочка. Так нет, прицепился с двигателем. Что я, не разбираюсь? Это третья машина, я десять лет за рулем, мне не нужны советы. Сам-то кто? Запойный. В прошлый раз дверь без трусов открыл, в одной футболке, на полу доллары валяются. Он ходит, а деньги к грязным подошвам прилипают, противно смотреть. Собака от голода воет. Я взяла ведро смородины и ушла.

Он говорит:

Культура тела, энергию гонять умеет. Ну умеет, ну не видел я такого в постели, так ведь это же не все! Культура тела, а другая культура где? Прилично раздеться не может. Свет пусть тушит, не могу смотреть — скидывает портки, как новобранец в бане. Зашла соседская девочка лет одиннадцати, я говорю – какая Лолиточка, а она на полном серьезе— ее Галей зовут! Тундра.

Она говорит:

Я так не привыкла. Я привыкла к словам любви, а он заявляет, что купил “Виагры” и не с кем проэкспериментировать. Я не крыса подопытная. И эти книжки бесконечные... Ты ошибся, говорю, умные нынче не в моде, в моде эффективные. Те времена прошли, когда мужчинам в рот смотрели, теперь слушают, что в карманах звенит. А таким, как ты, место в кустах смородины.

Он говорит:

Всю неделю названивал, и так и этак изгибался, согласилась в субботу прийти. А в пятницу заявила: “Нет, не могу, передумала. Без любви ничего не получится”. Я аж дар речи потерял. — Алла, — говорю, — я не спорю, ты выглядишь на двадцать семь и ни минутой больше, машину водишь, как бог, бизнес твой процветает, но ведь тебе пятый десяток, что ж ты несешь-то! Слышали бы тебя твои дети! —Заплакала и бросила трубку, а я ночью спать не мог – сердце болело.

 

Венера.

—Здрассьте, это обсерватория?

—Слушаю вас, дама!

—Дарья Сидоркина, телеканал АТН. Хотим сделать передачу. Венера, по слухам, в необычную позицию встала до конца февраля, не могли бы вы нас по этому вопросу проконсультировать? — Фоном идут крики и заздравный звон бокалов.

—Пятьсот рублей — и все дела.

—Это обсерватория университета? — переспрашиваю. Крики все громче, и недовольный женский голос, когда самца отвлекают от основного дела: “Да хватит там, что еще за беседы!” — Так вы можете нас проконсультировать, я не поняла?

—Планетами не занимаемся.

—Это обсерватория, я туда попала?

—Планетами не занимаемся.

—А чем занимаетесь?

—Звездами, межзвездным пространством и Солнцем. В понедельник будет Бэла Моисевна, она вам за Венеру все скажет. — Смех, крики, звон бокалов.

—А как ее увидеть?

—Бэлу Моисевну?

—Нет, Венеру.

—Повернитесь на юго-запад.

Поворачиваюсь, открываю окно – ну вот же она, прямо в лицо, яркая, голубая, лучистая. Красота неописанная... Не планета, а торжествующая звезда!

—Что стоим?—говорю оператору. — Снимай. В понедельник Бэла Моисевна за Венеру все скажет.

 

Визг.

Ранним зимним утром натощак отправляюсь на индусскую очистительную процедуру. На улице подходят какие-то личности и спрашивают, где дом 124. Я поднимаю руку показать, один хватает из рук пакет – и наутек. Стою, не вполне проснувшись, мысли тяжелые, как валенки, но, поразмыслив, решаю, что в шесть утра поднимать крик из-за пакета со штанами, футболкой и банкой риса вряд ли стоит. Лучше вернуться и лечь спать.

Жулики, отбежав немного, тем временем поглядывают и переговариваются, один делает пару шагов в мою сторону. Что еще надо, интересно?

Сделав усилие, я принимаюсь визжать так, что самой уши закладывает. Хотя визжать в шесть утра в темноте – так себе занятие, но получилось длинно, руладами и похоже на свисток. Жулики, как по команде, бросились во двор, и, что странно, я, как торпеда, понеслась за ними, продолжая безостановочно визжать.

Но потом образумилась, решила, что бегать по сугробам темными дворами из-за пакета со штанами, футболкой и рисом как-то глупо, и вернулась домой.

Но уснуть уже не смогла - перевозбудилась от пережитого.

 

Визитки.

Все пили, смеялись, танцевали, а один неотступно смотрел. Спросил, что я пью.

— Красное вино.

— Оно плохое. Пойдемте в ресторан, выпьем хорошего.

— Спасибо. — Уклонившись, иду пить плохое вино, танцевать и отвечать на вопрос, одна я сюда пришла или с кем-то, который задавали весь вечер. Люди разные, а вопрос один и тот же... А он то появлялся, то пропадал и смотрел так, что хотелось дать визитку, чтобы больше не волноваться. Открыла сумку – визиток нет, странно.

Плясали, веселились, устали, начали расходиться. Вышли на улицу — там он стоит. Остальные сразу притихли и растворились в сыром тумане.

— Ну что, идем в ресторан?

Пошли в ресторан, выпили вина, купили розу. Идем в направлении дома, он взял мою руку и положил себе в карман – а там визитки!

— Как это так? — спрашиваю.

— Ты уронила, я подобрал.

Дошли до дома, стоим, молчим, в воздухе и голове туман, он говорит:

— Я за десять лет ни разу не изменил жене. Ты мне веришь?

— И что, — настораживаюсь, — ты, значит, решил, что пора?

— Я ничего не решил... — Повернулся, пошел было, потом оглянулся, показал визитку и добавил: “Я тебе позвоню”. Я ему поверила — и что позвонит, поверила, и что никогда не изменял жене, тоже.

Его только увидишь, сразу понимаешь, что бывают счастливые женщины. Не знаю почему, но чувствуется безошибочно. Поэтому я весь вечер так волновалась.

 

Воспитательный момент.

Муж моей мамы — министр. В театр приехали втроем плюс офицеры охраны, полный переполох. Краем уха поймала: “Хуже был только приезд Наины...” Режиссер пригласил в кабинет и рассказывал о спектакле, а мама все беспокоилась насчет третьего звонка и, покраснев, проворчала: “А то получится, как в городе Сочи...”

В городе Сочи, как выяснилось, мэр провожал их с дарами природы, фруктами-букетами, распивали шампанское в зале для VIP-персон, шутили, любезничали и в билеты не смотрели.

А когда появились в салоне, откуда ни возьмись, выскочил “мерзкий кривляка” и давай паясничать: “Ну спасибо, дорогие вы наши, низкий поклон. Свободно могли бы пару часов погулять, а всего-то пропарили двадцать минут. Мы думаем, чего вылет задерживают, а это, оказывается, из-за вас, любимые!”

 

Воспоминание.

Едем с работы, водитель Паша грустит о прошлом:

— Лето, отпуск, санаторий, гребу солнечным днем на лодочке, мир, покой, птицы поют. Вижу — на высоком берегу дивные женщины стоят, прям статуэтки. Одна в красном купальнике, другая — в черном. Мне больше понравилась та, что в красном... Она и стала потом моей тещей. – Он хмурится. – И нас развела.

 

Вопрос.

Вчера прочитала “Кармен” Проспера Мериме. Там у него Кармен говорит Хосе: “Не видишь разве, что я люблю тебя, ведь я ни разу не попросила у тебя денег?”

Ты что об этом думаешь?

 

В-пятых.

Спрашиваю знакомого, как он сходил на день рожденья.

– Ужасно.

– Почему?

– Ну, во-первых, отсутствовал именинник, у него была тренировка. Он появился под занавес и привел девушек, которых обучает борьбе. Ну и девушки, скажу я вам! Все приземистые, в очках и мышцах. Во-вторых, имел место актер с гитарой, который величал меня Шамилем Басаевичем, хотя я не чеченец, а еврей. Причем петь актер хотел персонально для меня, хватал за галстук, рвал пуговицы и брызгал слюной. В-третьих, было элементарно нечего жрать. В-четвертых, все мгновенно перепились и не с кем было перекинуться словом.

А в-пятых, квартира была после пожара.

– ???

–- Натурально – потолок черный, вместо телевизора – остов, рюмку на стол ставишь, она проваливается. Поднял скатерть – там все обуглено...

Вот же, думаю, искусный рассказчик! Поставил пожар под конец.

 

Время.

– Ваша подруга очень симпатичная, – говорит на улице сосед с ротвейлером.

– Хотите познакомиться?

– Да нет, знаете, не стоит. Какая ей от меня радость, если времени нет. Мы с женой обеими головами в бизнесе, дети на бабушке, расслабляюсь с проститутками. Деньги заплатил – и никаких обязательств. А на женщин времени нет.

 

Встреча.

Захожу в аудиторию, где читают лекции по философии для аспирантов университета. Слева – оживленная группа брюнетов с матмеха, и одно лицо просто до боли знакомо. Он не изменился – такой же хорошенький, брови домиком, глаза круглые и блестят.

Память придвигает картинку: группа детского сада, яркий день, мы лепим собачек, лисичек, слонов. Я вытягиваю зеленый хвост крокодилу, а воспитательницу куда-то позвали, и она уходит, прикрыв за собой дверь.

Тут встает он и, в сосредоточенной тишине, громко и уверенно писает в гулкую напольную вазу.

 

Голос.

Купила билет в СВ ехать на конференцию славистов. Доклад, как всегда, спешно дописывала в купе. Зашел человек в костюме, поздоровался, устроил сумки и принялся за расспросы: куда, зачем, по какому поводу. Отвечаю чисто из вежливости, но он не понимает, продолжает выспрашивать. Добрался до специальных вопросов – как относится Пушкин к Евгению Онегину? Типа всю жизнь мечтал узнать.

— Не могли бы вы рассказать?

— В каком объеме? Могу три часа, могу до самого Воронежа. — Дерзость, конечно, но его не смущает.

— Сколько не затруднит. — Вздохнула и принялась рассказывать, но через пятнадцать минут он со странной полуулыбкой закрывает глаза, потом благодарит и начинает медленно раздеваться. Ложится, раскрывает “Двенадцать стульев”. Я тоже ложусь читать доклад. Потом, поворочав загорелыми плечами, заявляет:

— Полка скрипит. — Я молчу. Он снова ворочается.

— Полка скрипит. — Полка и вправду скрипит ужасно.

— Лягте на пол, — советую, не отрываясь от текста. Ответ поражает злобной интонацией:

— Других предложений нет?

Только в этот момент до меня доходит, что атмосфера в купе перекалена, да еще как. Что в вагоне нас только двое. Что проводницы часа два как не слышно. Что глубокая ночь... Запаниковав, я протягиваю руку и провожу по его плечу, в смысле, чтобы успокоился.

Реакция неадекватная. Он взмывает в воздух и грохается сверху со своими бицепсами и золотыми цепочками. Минут двадцать мы ожесточенно деремся.

Потом он встает, почему-то надевает костюм с галстуком и вынимает из сумки бутылки... Так вообще ничего молодой человек, когда одет и не кидается.

— Может, выпьем?

— Давай. — Я страшно перенервничала, руки дрожат. Не помню, когда последний раз дралась. В школе, наверно. Пьем и, болтая, постепенно успокаиваемся. Я, наконец, спрашиваю то, что хотелось:

— И что тебя толкнуло на подвиг?

— Голос, — не задумываясь, отвечает он. — Очень волнующий. — Откидывается к стене, закрывает глаза, появляется странная полуулыбка. Ну зачем спросила, кто, спрашивается, тянул за язык? Господи, только не это...

 

Гость.

Заглянул старый знакомый, мы с подругой чай пьем. Она после операции, из больницы, бледненькая, исхудавшая, еле ноги волочит. Зашла помыться и отогреться, сидит, кота гладит, в себя приходит. Знакомый художник и по совместительству городской сумасшедший, вдруг завелся, давай орать, кривляться, и в итоге предложил заняться групповым сексом, чем поразил больную до глубины души. Она уходила повеселевшая, розовенькая, поняв, что жизнь не кончена в пятьдесят пять лет.

 

Грузин.

Что думала мама, когда брала на горный курорт “Шови”, где снимают дачи грузинские богачи, пятнадцатилетнюю дочь с желтыми волосами до пояса? Я беру старую фотографию, где мы сидим под памятником, – мои длинные балетные ноги затмевают все: и Сталина, и пятнадцать человек экскурсантов. Хотя я пытаюсь их поджать, они лезут из фотографии.

В первый вечер в кино один из сидящих впереди, отвернувшись от экрана, весь фильм смотрит только на меня. Я приятно взволнована, а мама напрягается. Развлечений мало – теннис и бассейн. На танцах, куда идем втроем, прихватив десятилетнюю сестру, мама заявляет: “С местными танцевать не смей”.

– Ты тогда тоже. – Ей проще, на нее никто не зарится. Бедная моя мама, ведь ей тогда было сорок, но она вела себя достойно. Ко мне, получая отказы, беспрерывно подходят запрещенные люди, а я кошусь на соседей по даче, немногим старше меня, – Сашу Литвинского, увешанного, как виноград, кудрявыми бакенбардами, и Жору Зборовского, но они липнут к “богатому телу” разведенной Надежды, я для них – стрекоза. На площадке бесятся грузинские наследники лет шести, а их родители степенно танцуют семейными парами.

Я вижу, как напротив, лукаво улыбаясь в усы, стройный папа, обняв за пояс мальчика в бабочке и лаковых ботинках, кивает на меня. Мальчик подходит, опускает голову и щелкает каблуками. Я с усмешкой смотрю на маму, она машет рукой и отворачивается. Я кладу руки на его плечи, он едва достает мне до ключиц, но слышит музыку и хорошо ведет. Мы заканчиваем танец под овации его родни.

– Может, ты и вальс умеешь?

– Канечна.

– Так закажи, – холодно говорю я. Он срывается с места.

Мы танцуем с ним вальс. Вот такой бал Наташи Ростовой, опять овация, все на взводе, дедушка пускается в лезгинку, папа коварно улыбается. Почувствовав запал, мама уводит нас в разгар всего, Резо провожает жгучим взглядом, сестра изводится: “Он для тебя мал! Мал!”

– Вырастет.

– А ты состаришься! – злорадствует она.

– Не так быстро, как тебе хочется.

Днем мы играем в теннис. Играет он лихо, но ошибается, потому что хочет только победы, и я проигрываю – зачем обижать младших? Потом он говорит: “Пойдем смотреть реку”. Мы лезем сквозь колючки и бурелом, добираемся до обрыва, садимся на бревно. Он сразу же меня обнимает, закрывает глаза и прижимается плотно сомкнутыми губами к моим губам. Мне очень с ним хорошо и очень стыдно. Солнце пробивается сквозь густой лес и пятнает нам лица. Потом мы скатываем бревно с обрыва в реку и следим, как оно медленно движется по течению, зацепляясь за камни и поворачиваясь то одним, то другим боком.

– Давай полежим. – Мы лежим и обнимаемся, я чувствую себя огромной. Наши лица на одном уровне, а ноги его заканчиваются чуть ниже моего колена. Его глаза закрыты огромными ресницами, в волосах трава, а как он пахнет, я уже не помню. Как все мальчишки, наверное.

– Скажи папе, пусть научит тебя целоваться.

– Давай лучше ты.

– Я не умею. – Он радостно вскакивает.

– Пошли в бассейн. – Мы идем, держась за руки, исцарапанные, в траве и колючках.

– Ты что, – спрашивает мама, – валялась в кустах? – а я смеюсь, вытряхивая траву из волос.

Вечером на танцах папа Резо показывает ему грузинскую девочку, и тот идет ее приглашать, щелкнув каблуками. Поймав коварную папину улыбку, я встаю, ухожу и ложусь в комнате в полной темноте, не зажигая света. Потом в дверь стучат, сердце екает, но это не Резо, это Саша Литвинский.

– Ты чего в темноте? Пойдем погуляем, там цикады поют. Или кто-то еще.

Мы доходим до первой лавки, и Саша кладет мне руку на талию. Он умеет целоваться, но бакенбарды лезут в нос, я начинаю чихать и смеяться. Он хочет обидеться, но не успевает – где-то поблизости мужские голоса заводят грузинскую песню. Она так хороша, что я начинаю плакать, а Саша вытирает мне слезы...

 

Деньги.

– Я тебя люблю, – говорит он, быстро отводя взгляд.

– Как ты это определил?

– Ты мне снишься. Я просыпаюсь от нежности, мелькают лица, много, но смутно, точно в тумане. Потом одно становится резче, ярче, почти слепит. Потом темнота – все, мне тебя показали... Ты веришь?

– Да. Когда ты звонишь из буйной компании и спрашиваешь, сколько у меня денег. Я слышу, как тебя ломает от лихости, как ты хочешь всех послать и приехать. И ужасно кривляешься.

– Ты тоже меня любишь, – убежденно говорит он.

– Как ты определил?

– Ну, ты же только что... только что сама... Слушай, сколько у тебя денег?

 

Документы.

Мы в двадцатые годы с папой, мамой и братом жили в городе Глазове, я только пошла в школу. Такой был город хороший, речка и луг близко, и церковь с зеркальным крестом, а мои родители работали учителями. Однажды идем с мамой по городу, она показывает мне подвал и говорит: “Вот, Оленька, скоро и мы будем жить в таком подвале”. Я страшно расстроилась – а как же наш дом на горе, и луг, и речка, и церковь? И почему в подвале?

Потом помню – сидит мой отец за столом и перебирает свои документы, справки, грамоты, руки у него дрожат, он не может завязать тесемки на папке. А на другой день его нет. Спрашиваю маму, где он. Мама отвечает, что он уехал к всероссийскому старосте Калинину, чтобы у папы как у бывшего белого офицера не отобрали права.

Папа вернулся счастливый. Привез мне перочинный ножик, галошики и мебель для кукол, маме – красную блузку из трикотажа.

А на первом этаже в нашем доме жил папин друг Юрасов. У него не было документов. Он отравился сулемой и оставил жену с дочкой. Весь город их очень жалел.

 

Драка.

Однажды отправились с Петькой в гости, выпив пива и поклявшись друг другу в любви. Он выпил семь бутылок, а я одну. Нас обгоняет прохожий, и Петька вдруг остервенело пинает его спортивную сумку. Тот оборачивается и с ходу врезает ему в ухо.

Меня прошибает хохот — они кажутся мне придурками. Я принимаюсь его ругать, то есть не Петьку, понятно, а прохожего: “Не видишь, человеку подраться не с кем? Тебе это надо?” Тот подбирает сумку и с напрягом в спине удаляется. Петька швыряет шапку в снег и припускает за ним вертлявой походочкой, руки в карманах. По пути скидывает куртку, а на улице минус пятнадцать. Пока я подбирала вещи, начался второй раунд. Петька, как обезьяна, с разбегу вспрыгнул на парня и уронил, а тот на четвереньках пытался выпутаться из куртки, которая оказалась на голове. У меня от смеха ноги подгибаются — невозможно смотреть, тем более, что парень огромный, а Петька крошечный и невзрачный.

Слезы текут, я смеюсь и ругаю этого красавца: “Ты что, с дуба рухнул? Говорят, не связывайся. Он пьян, тем более — боксер. И зубы у него вставные. А у тебя свои? Так и шел бы себе. Чего заелся?”. Тот поднялся, и ну совсем ничего не понимает — опять в драку. Тогда я Петьку отпихнула, и тот почему-то сразу послушался.

Считается, что Петька — редкий псих, а оказалось, что таких дуриков и на улице полно. Петька одевается, смотрит косо, самого потряхивает: “Ты зачем ему про зубы рассказала?” Я спрашиваю:

— А ты зачем к нему полез?

— А он зачем передо мной шел?

Вот и выходи после этого на улицу. Одно из двух — либо там все неадекватные, либо психоз заразен.

 

Дурочка.

– Ну ты совсем дурочка, что ли? – обиженно спрашивает мама, – Ты что, не видела, что он делает?

Видеть-то я видела, но это мне не помогло. Он сказал – давай украсим твое платье. Сделаем его в горох. И вынул какую-то круглую штуку. Мы уселись на траве возле детского сада, Витька держал толстое стекло под лучом, а я расправила платье и смотрела, как на белом появился ровный кружок, слово нарисованный остро заточенным карандашом, потом кружок начал медленно темнеть и превращаться в большую коричневую горошину. Я вскочила, чтобы повертеться, но кружок вывалился, а вместо него осталась дыра, а Витька убежал, радостно хохоча.

 

Если.

Если бы я была мужчиной, то, во-первых, держала бы в порядке обувь. Ведь бросишь взгляд на мужскую обувь — огромную, бесформенную — сразу жаль человека, и ничего, кроме жалости, уже не чувствуешь.

Во-вторых, я купила бы одеколон, чтобы у девушек от него в голове плыло.

В-третьих, вела бы себя дерзко. Подходила на улице и предлагала: “Пойдем к тебе”, а дальше смотрела, что последует. Ко мне один так подошел — я разволновалась. И звучало так нагло-загадочно: “Пойдем к тебе!” А почему, собственно, ко мне, а не к нему? Пока я с этим разбиралась, вышло, что я как бы согласна идти к нему.

Я бы устраивала девушкам испытания и розыгрыши, а сама тихо, исподволь выбирала ту, которая... Которая что? А вот это совершенно неизвестно. Выбирала бы ту, которая моя. Действуя последовательно, я бы ее нашла.

Но вот дальше что... это вопрос. Жить с женщиной я бы не стала. Любоваться — другое дело. А жить лучше не надо. Ну их...

 

Жена.

Заходит как-то бывший муж — деньгами ссудить, кофе попить, жизни поучить, — и всплескивает руками: “Оля, в квартире страшный беспорядок! Тебе нужна жена”. Я говорю сыну : “Борька, выходи за меня замуж. Ты будешь квартиру убирать, а я тебе деньги давать”. Бывший муж принял это за намек и обиделся.

 

Женитьба.

Одного парня двадцативосьмилетнего, по имени Богдан, нужно было рукоположить в батюшки, а перед этим женить. Директор пасторско-педагогического факультета его спросил: “Богдан, есть кто на примете?”

– Нет.

– Езжай к себе на Украину. Привези невесту.

Богдан уехал, а директор позвал девушку по имени Наташа, тоже из учащихся, и спросил, пойдет ли она за Богдана. Дал ей на раздумье три дня, но она уже назавтра прибежала и сказала, что согласна. Директор позвонил Богдану.

– Нашел себе невесту?

– Нет.

– Возвращайся, я тебе нашел.

Тот вернулся, и батюшка позвал их обоих и сказал: “Вот тебе, Богдан, Наташа, а тебе, Наташа, вот твой жених”. Их обвенчали, год спустя я ее спросила: “Как тебе замужем?”

– Даже не ожидала, что это такое счастье.

 

Женская доля.

Мы познакомилась на курсах экстрасенсов. Такая милая девушка, совершенно несчастная, сама из области, в городе работала официанткой, а почти все деньги уходили на квартиру. Попросила у подруги разрешения пожить в общежитии, но к ней стал приставать подружкин хахаль, и та выставила ее со скандалом. Потом влюбилась в парня, они стали жить вместе, но по выходным он напивался и всякий раз ее избивал.

Мне было ее жаль, и я предложила пожить у меня до окончания курсов. После этого мы расстались и долго не виделись, пока однажды она не позвонила, попросившись в гости. Подъезд закрывается на ключ, и я поглядывала в окно.

Она приехала в белом опеле, с коньяком и розами. Рассказала, что живет с другим человеком. Они летают в Италию, а потом сдают в магазины постельное белье. Живут безбедно. Ее бой-френд, когда не работает, пьет...

Она замолчала, долго смотрела в окно, потом потянула вверх рукав тонкого свитера. Вся рука представляла собой сплошной синяк.

 

Журналы.

Читаю “Men’s health” и “Playboy” – для мужчин нормально пишут. И про секс и про диету нормально. А женщинам зачем-то постоянно дают вредные советы типа “возьмите вашего шефа на шопинг и покажите ему приглянувшийся вам костюмчик... деликатно намекните, что такие галстуки, как у него, больше не носят... или – если муж не покупает вам шубу, откажите ему в утренней ласке...”

Недавно хором утешали дамочку, которая всхлипывала: “Я все сделала по журналу! Когда он придет с работы, надо уставить маленькими свечками дорогу! По этому светящемуся пути он дойдет до ванны, а там я – в пене и духах! Тут-то все и случится! Муж распинал свечки, раскидал сад камней и хлопнул дверью”.

– Может он просто есть хотел? Еда-то была?

– Да. Курица в апельсинах.

 

Замкнутый круг.

Захожу в курилку на этаже, следом за мной – незнакомец, подносит зажигалку и вдруг спрашивает

– Вы мордва?

– Почему это?

– Вы похожи на Чубайса.

– Чубайс разве мордва?

– Конечно, он же рыжий.

– А что, все рыжие – мордва?

– Так вы же рыжая. –

Беседа не задалась.

 

Записи.

Листаю дневник испанского путешествия. Путь паломника не сладок – каждый день мы с Галей, то сходясь, то навсегда прощаясь с попутчиками, ночевали в новом месте, порой в огромных монастырских залах. Встречаются такие записи:

“Пуэнте де ла Рейна” – это город, где мы спали с маэстро Хорхе и Раулем.

“В Санта-Каталина у хозяйки гостиницы младенца зовут Яго... Переночевали с французами. Филипп чудесный...” И наконец – о, ужас!

“В Эстелле спали с велосипедистами... Один храпел”.

 

Именинник.

По телефону договорились, что я зайду к однокурснице по делу. Она перезванивает и смеется – совсем забыла -- у мужа завтра день рожденья, и чтобы я пришла пораньше и ребенка прихватила – пусть у мальчиков будет компания. Покупаем подарок, приезжаем. Мальчики играют на компьютере, гость из Тюмени терзает гитару, мы режем салаты. Появляется именинник. Надрывно возмущается, что не поглажена рубашка, что ничего не готово. Потом кричит, где, мол, носки. Жена вздыхает, открывает ящик с носками, именинник приходит в неистовство, что носки непарные. Садимся за стол, хозяйка выпивает и становится совсем заторможенной. Она и до этого реагировала слабо, а, выпив, как бы оглохла, но выборочно – всех слышит, а мужа – нет. Именинник рассказал, как подрался с соседом по подъезду, и тот сломал ему нос, а он сходил в косметологическую клинику и принес справку, что исправление носа стоит 13 тысяч. Сосед в пику отправился к участковому и написал бумагу, что не собирается дольше терпеть, чтобы машина именинника стояла под его окном, а собака именниника чтоб не смела ссать в подъезде, а этого никогда не бывало. Дошли до прокурора.

Потом хозяин дома навестил детей в комнате, и там начались разборки. Дети устанавливали игру и украли его мегабайты. Мой уверял, что так не бывает, а его сын молчал. Они спорили час, и именинник под конец заметил, что “мой” далеко пойдет. Потом хозяин пошел нас провожать. Нам с гостем из Тюмени оказалось по пути. Стали ловить машину, остановилась “Волга”, но именинник на водителя рявкнул: “Езжай, куда ехал”, и захлопнул дверцу. Я спросила: “А почему?” “Волга” – это же корова, бензин жрет”, – пояснил он. Мы с Тюменским гостем переглянулись – он зарабатывает на нефти. Что к чему, вообще непонятно.

 

Инструкция.

Четыре года назад у меня увели мужа. Не сказать, чтобы я бешено сопротивлялась, больше изображала. Недавно встречаю в компании свою счастливую соперницу. Она ко мне подсаживается и горестно сообщает: “У меня с Вадиком все. Он ужасный человек”.

— Чем это? — удивляюсь я, потому что слово не подходит. Муж мой, если и был ужасен, так только тем, что размазня.

— Он ужасные вещи делает.

— Какие например?

— Например, мы поссорились, он сел и стер из компьютера весь мой текст. Недельную работу.

— Ничего себе. — Я поразилась: такого у нас не бывало, да и представить себе невозможно. — А ты что?

— А что я могла?

— Как это? Да хоть что! Что подвернется! Берешь любимый справочник и вырываешь для начала титульный лист. Если не прекратит, то...

Смотрит с изумлением. Вот же малахольная... Мало того, что мужа отдай, так еще приложи инструкцию.

 

Интрига.

Может, кто -то и не видит, но я эту поведенческую линию сразу узнаю. Приезжает на пикник пара – этот Володя свою Наташу сажает, но хочет, чтобы не среди мужчин, а лучше с женщинами. Не получается – заявляет соседу: “Вы лучше позаботьтесь о своей тарелке, а о своей спутнице я позабочусь сам”. Проходит полчаса, он говорит: “Черт, забыл печать поставить”. И уезжает. Возвращается через полтора часа, садится за стол, но не пьет. Еще час сидит, потом вдруг вспоминает, что чужую печать с собой увез и надо вернуть. Думаешь, что это за интрига такая? Не знаешь? У него две женщины, обе уже на взводе, и обеих надо удержать.

 

Инъекция.

Сидим в шотландском замке на ковре у камина и рассказываем друг другу про мужчин. Чилийская красавица Лина выгибает норковую бровь:

– Мы полгода не виделись. Я прилетела из Нью-Йорка после сессии, Серхио усадил в кресло, сварил кофе, и принялся говорить. Час, другой, третий. Я не могла вставить ни слова, это была стихия, смерч. Слушала-слушала, чувствую – схожу с ума. Встаю, беру сумку, вынимаю шприц и перед его носом делаю себе укол. Он смолкает.

Лина больна диабетом и колет инсулин.

 

Испания.

Бар в маленьком испанском городке, под палящим солнцем, высоко в горах. Стоит невероятный гвалт, дым висит клубами, режутся в карты, надрывается телевизор – и ни одной женщины.

Мы заходим, и повисает мертвая тишина.

– Может, это мужское заведение? – спрашиваю я, озадачившись.

– Скажите, синьор, – подходит Маша к бармену, – это мужской бар?

На его лице пробегают обида, возмущение, чувство попранного достоинства и, наконец, горечь.

– Как вы могли подумать, синьорита? У нас есть даже женский туалет!

Посетители бара галдят и кивают, подтверждая сказанное.

 

Кровать.

Меня вызвал следователь, потому что обворовали соседку, с которой мы дружили. Спрашивает:

— Где спит хозяйка квартиры?

— На диване.

— А почему не на кровати?

— Кровать сломана.

— Да ну? — Старательно изображает изумление. — Та-аа-кой женщине и некому кровать починить?!

— Именно потому. Та-аа-кой женщине всякий рад кровать изломать.

 

Курсант.

– А твоя мама рассказывала про свою первую любовь?

– Каждый день слушаю, хоть уши затыкай. Вот идет она, красавица-гречанка, вечером по улице города Ростова и встречает курсанта. Курсанты девушек снимали, как виноград с ветки. Через два месяца он ее, вместе с ее красным дипломом врача увозит в глухую казахскую степь, на полигон. И этого она не может ему простить тридцать лет.

 

Леон.

Все шло хорошо, пока не добрались до Леона. Первый раз я заплакала в универмаге “Английский костюм”. Хотя из-за вещей не плачу, но испанцы успели вбить в голову слово “гвапа” (красотка), а я не могла купить того, что хотела. Маленькое вишневое платье было некуда надеть из-за его вызывающей стильности.

Мы осматривали Леонский собор, химеры и витражи. Шло венчанье с камерами и букетами из белых роз, женщины все в шубах и драгоценностях. Невдалеке от пышного собора, на лавке сидел его создатель, каменный Антонио Гауди, с лужицей дождя в коленях. Он умер на улице, попал под трамвай. Два дня не могли опознать тело, потому что был одет, как бродяга.

Вспомнилось, как Луис говорил, что напрасно русские порочат свое коммунистическое прошлое. Для левых движений коммунизм был важен как идея. Своей историей мы предохранили Европу от радикализма. “Испанские женщины живут хорошо, потому что русские живут плохо”, — безжалостно добавил он.

Слезы потекли ручьем. Что ж, значит все — дубовая обувь, которую я носила девчонкой, и помада из шматков, и тяжкие роды, и работа без конца — это чтобы испанские женщины жили хорошо. Что ж, понятно.

 

Любовь.

Мой муж сильно пил. Я жаловалась, искала сочувствия, но в душе даже гордилась – вот, мол, с каким живу! Стояла на пьедестале и надеялась, что все как-нибудь изменится. Однажды сказала подруге: “Все равно это когда-нибудь закончится”. Она вздохнула:

“Чудес не бывает”, – и пошатнула мою надежду.

Я нашла себе отдушину. Все свои увлечения я спровоцировала сама, сама располагалась к искушениям и по уши вывалялась в грязи. Мне было весело, что пьяный муж спит за занавесочкой. Натура моя этого требовала, но душа страдала. А когда душа страдает, то ищет выхода и за все цепляется. Я пошла к батюшке, спросила, что делать – муж сильно пьет, а он ответил: “Помолись святителю Николаю, он поможет”.

Пришла я в церковь в шесть утра, там старухи бормочут, а что – понять не могу. Стояла, как бревно, все утренние и вечерние молитвы. Так всегда бывает с новообращенными. И еще господь дарует им чудо. Мы ведь такие – если чуда не дать, не уверуем.

Пить муж бросил, но я все не могла в это поверить и просыпалась то в слезах, то в крике, и это было каждый день. А потом он попросил – просто скажи “да” или “нет” – обещая, что не попрекнет, а я и поверила. И хотя всегда знала, что нельзя говорить мужу, что ты делала плохого, я призналась, да еще и надменилась.

Господь попустил так, что он развязал мне язык. Это был ключ, двери распахнулись. И все, что потом случилось, было в мое исправление и очищение, хотя жизнь наша походила на разрушенный дом, и отношения были истерические и ненормальные. Он избавил меня от жадности и блуда, когда перестал пить, хотя то, что я ним сделала, была ужасно. Ведь жена – она либо в славу, либо в позор, и я была ему в позор.

Мирские люди в таком случае идут разводиться, а мы пошли венчаться, а после венчанья он убежал и семь месяцев где-то мотался. Но третий наш ребенок родился в венчаном браке, он о нас заботится, и все у нас есть.

Когда я думаю про то, как мы теперь живем, – любовь это или не любовь, то повторяю апостольское: “Любовь долготерпит, милосердствует, не превозносится и не гордится, всему верит, вся уповает, не бесчинствует, не раздражается, не радуется о неправде, радуется же об истине. Никогда не отпадет, даже пророчества упразднятся, даже языки умолкнут, даже разум перестанет быть”.

 

Мама.

— Мам, помнишь, мне было десять лет, мы жили у тетки в Подмосковье? Она каждое утро полола огород, а я забиралась на крышу дачи и следила за ее спиной. Спина меня завораживала — хотелось прыгнуть, как на коня. В первый день тетка полола далеко — я бы недопрыгнула, на второй — ближе, но мешал козырек. На третий совпало — я уже разбегалась, зная, что влечу точно, как в седло... И в этот момент ты крикнула: “Вика, завтракать!”

Спустя пятнадцать лет я ужасаюсь — пронес же бог мимо беды! Она с детства была чума, ссадины и шрамы. Земля под ногами горела: то в детском саду в аквариум упала, рыб передавила, то на дерево влезла — всей школой снять не могли. Чемпионка Узбекистана по каратэ. Если б литой звереныш грохнулся на поясницу пожилой женщины, тетка б уже не встала. А если б промахнулась?

Я думаю — почему она рассказала об этом только сейчас, накануне отъезда? Утром они с мужем навсегда уезжают в Германию. Она хочет, чтобы я ее окликнула?

 

Мачо.

Один образованный мачо, показывая библиотеку, так хорошо говорил, что мне тоже захотелось. Я было раскрыла рот, но он сморщился, будто на языке но-шпа, и ласково попросил: “Давай ты не будешь о стихах...”

Потом мы пили чай, и он расхваливал ум своей жены. Всякий раз, когда он перебирал, наутро в холодильнике стояли две бутылки пива. Очень умная женщина.

 

Мексиканка.

– Ты кем была в прошлой жизни? – просто спрашивает крошечная мексиканка, точно о рецепте варенья.

– Не знаю.

– Ка-ак? Я в первой жизни была пиратом, во второй – учительницей, старой девой, в третьей – шаманом, а теперь я землевладелица. Как меня кроты замучили, не представляешь. А НЛО ты видела?

– Нет.

– Ка-ак! У вас в России что, нет НЛО?

– Есть, но я не видела.

– Ну ничего. Мы с тобой встретимся в следующей жизни на паломнической дороге, и я тебе расскажу, как их увидеть. А сейчас тороплюсь. Извини.

 

Милый.

Как только я задумываюсь о будущем, меня посещают грустные мысли. Он, конечно, получает деньги немаленькие, но на мне это никак не сказывается, потому что хоть у них с женой отношения и ужасные, но они к ним привыкли. Все прочно, как цемент, да и вообще он ответственный. А про меня считает, что я сама должна решать свои проблемы. Поскольку для меня материальное не на первом месте, я мирюсь уже семь лет. Но в делах я дебилка, частным образом занимаюсь знакомством с иностранцами, другим помогаю, а себе помочь не могу. Мой последний американец... У американцев в сознании все поменяно. У них мужчины готовы говорить все, что угодно. Час двадцать по телефону уверял, что увидел ангела, что восхищен фотографиями, и я никак не могла его убедить, что я обычная женщина. Часами, бархатным баритоном меня зомбирует, торопит встретиться. Встретимся в ноябре, на четыре дня, шесть месяцев – на оформление документов, три месяца я буду жить по визе невесты, а через два года у нас уже будет ребенок. Объясняю ему, что я за медленное сближение, а он заявляет, что если он мне не понравится, то уедет в первый же день. Меня это пугает, я все время прошу: “Пожалуйста, будь терпелив, пожалуйста, меня не торопи...” Рассказала об американце милому, он заявил: “Я не хочу об этом слышать”. Я замолчала, но через неделю он сам вспомнил:

– Как твой Родригес?

– Ты же не хочешь о нем слышать?

– Но я должен контролировать процесс. Наши отношения неестественны – тебе там дом под пальмами предлагают, а ты тут сидишь, меня любишь.

 

Моцарт.

– Знаешь, что такое монгольский студент? Не знаешь и не надо, – говорила преподавательница русского в политехническом институте. – Ходишь и ходишь по общагам, разыскивая студентов, потому что они не придут, если лично не пригласить. Только когда ты научишься различать их в лицо и станешь правильно произносить имена, выслушаешь жалобы на житье-бытье и что мясо плохое, вникнешь в семейные хроники, а лучше всего позовешь в гости, только тогда ты и станешь бакша, то есть настоящая учительница, и тебя будут почитать, как мать. Я все это проделала, и группа моя, состоявшая из восьми металлургов, ходила безупречно, и им удавалось, правда, не с первой попытки произнести мое имя. Это было еще во времена оные, когда у нас существовал комсомол, а у монголов ревсомол, и их ревсомольский секретарь учился в этой группе. В конце семестра он спросил:

– Вы поставите Лхагвадоржу зачет?

– Это вряд ли.

Лхагвадорж, – в переводе “среда” – был девятый студент группы, разыскивать которого они сами меня отговаривали, убеждая, что дело гиблое, потому что даже если он и отыщется, что вряд ли, то ходить на русский все равно не станет.

Перед следующим занятием “ревсомол” опять осведомился, собираюсь ли я ставить Лхагвадоржу зачет.

– Да нет же, – я удивилась. – Зачет означает, что за семестр он освоил синтаксис сложного предложения. А он этого не сделал.

– А если сделал?

– Как это?

– Сам.

– Да ну. Этого и русские студенты не знают.

– А если он знает, то вы поставите?

– А если поставлю?

– Если поставите, остальные больше не придут. Зачем ходить на русский, если вы и так ставите? – Прозвучало угрожающе. Меня одолели нехорошие предчувствия.

Наступил июнь, в день зачета все явились к девяти, я раздала билеты, они тихо готовились. Через час открылась дверь, и появился тот, кого я никогда не встречала в стенах института, потому что если б встретила, то запомнила.

– Здравствуйте, – он приветливо улыбнулся. – Можно войти?

– Да.

– Можно взять билет?

– Да. – Через две минуты он улыбнулся вновь:

– Можно идти отвечать?

– Слушаю.

Девяносто девять монголов из ста маленькие, а этот был высокий, девяносто девять из ста скованны и медлительны, а этот был сама свобода, девяносто девять из ста невозмутимы, как камень, а этот улыбался, и все на нем болталось и летело в разные стороны. Это был раскованный европейский человек, ужасно обаятельный. И он об этом знал.

Остальные прекратили писать и ловили каждое слово. С первой минуты стало ясно, что он знает все. Я отыскивала вопросы все сложнее и сложнее, он улыбался все шире. Атмосфера накалилась.

Мне очень хотелось поставить ему зачет. Но поставить я не могла, потому что те, кто не знает языка, забастуют. Нельзя дразнить их так, как он, слишком дерзко. Он им уже поперек горла. Мне предстояло встать на сторону Сальери против Моцарта, на сторону труда против таланта, и я была к этому готова. Но я не знала, как. Придраться к его безупречному русскому? Сказать, что не поставлю за пропуски? Начнется сражение. Однажды видела, как монгольский студент едва не прибил декана, который не отпускал его жениться, крича, что это в России женятся когда и на ком попало, а в Монголии женятся один раз и в сентябре!

Нужен был точный ход, я молчала, смотрела в окно. Потом случилось то, что иначе, как наитием, не назовешь.

– Хорошо. Последний вопрос. Если вы на него ответите, получите зачет.

– Понял. – Опять улыбка. У него не было ни тени сомнения. Молчание набрякло. Если он ответит, они что, уйдут от меня сразу же?

– Как меня зовут?

– Что?

– Как меня зовут?

Не знать, как зовут бакшу, идя на экзамен, это архиглупость раз и дикое неуважение два, если судить по-монгольски. Я выставила его как минимум дураком, а то и кой-кем похуже. Публично опозорила... Перемена была пугающей – теперь передо мной сидел дикий кочевник. И если б нашелся ятаган, не сносить мне головы. Он хлопнул дверью так, что зазвенели стекла. Остальные быстро опустили довольные глаза.

– На другой день он засунул голову на кафедру, улыбнулся и сказал:

– Здравствуйте, Ангелина Леонидовна! – Светило солнце.

– Здравствуйте, Лхагвадорж. – Я улыбнулась, и довольно кротко. Меня тоже обломали. Ему было двадцать лет, а мне двадцать пять и, бродя за монголами по общежитиям, этим жутким катакомбам, я много чего натерпелась от соотечественников.

– Давайте зачетку.

– Вы не будете меня спрашивать? – съязвил он.

– А вы хотите? – Мы засмеялись.

 

Муж.

В кармоцентре нам сказали, что муж у женщины – это ее ребенок, которому она недодала в прошлой жизни, за что и получила теперь его в мужья. У меня же всегда была на этот счет другая теория. По тому, что я имею, я считаю, что своего мужа я в прошлой жизни или убила или что-то с ним сделала кошмарное. Подумаешь, ребенку недодала... За это таких наказаний не бывает, разве я не права? Муж – всегда наказание. Уж ты-то должна со мной согласиться?

 

Мужегон.

Наша соседка Верочка принесла в дом дифенбахию, растение с белыми листьями. Не целиком белыми, а как бы белой краской закапанными. С этого начался исход мужчин из ее дома. Вначале ушел муж, уехал в другой город, где у него, оказывается, жила давняя, еще с института, любовь. Потом сын заявил, что хочет жить с бабушкой, и тоже отбыл восвояси. В панике Верочка завела любовников в промышленном количестве и жила, как распрекрасная Солоха, вся на нервах. Еле успевала прятать их друг от друга, чтобы не встретились.

Но в день ее рожденья они явились полным составом: и Вова-Цептер, и адвокат Брусиловский, и Сергей Сергеич, директор спорткомплекса, и депутат левых сил Таранда. Посадила за стол, поздравили, выпили, вручили подарки, но вдруг цветок задрожал листьями и упал. Стебель надломился, и растение рухнуло. После дня рождения ни один из ее любовников ни разу не позвонил и не появился, а когда она принялась выяснять, у всех нашлись причины.

Верочка, рассказав эту историю, вручила мне горшок с подвязанным цветком и попросила, чтобы он немного постоял у меня. Я посмеялась и взяла. И чем, думаете, закончилось? Цветок поправился, а через три месяца от меня ушел муж.

 

Наваждение.

Как-то познакомился с девушкой, проводил до дома, поцеловал. На следующий день, едва дождавшись семи, прихожу. Звоню в квартиру — открывает помятый мужик в синей майке. Отец, что ли?

—Тебе кого?

— Ирину.

— Нету таких. — Хлопает дверью перед носом. Выхожу из подъезда — три одинаковых кирпичных дома, кусты, тропинки. Наверное, перепутал вчера в темноте. Захожу в следующий дом — третий этаж, квартира направо, все, как вчера. Звоню и понять не могу — открывает тот же мужик в синей майке! Уже злой, как черт.

— Я тебе сказал, нету ирин? Что еще неясно? Я и баба моя, проводница, уходилась в рейсе, отдыхает. Пошел отсюда, козел! — Хлопнул дверью, известка посыпалась.

Ничего не понимаю. Иду в последний дом, третий этаж, квартира направо. Звоню — опять этот чортов мужик в синей майке! Мужик взмолился.

— Парень, я тебя как человека прошу — не ходи больше! На колени встану, хочешь? Только уйди, а? А то я собой не обладаю!

Я ушел с концами — дело нечистое. Не мог я среди бела дня в трех домах заплутать.

 

Надежда.

Меня изводил японский холодильник: выключался, портил горы продуктов, и, совершив злое дело, снова работал как ни в чем не бывало. Мотор испортился, новый нужно было заказывать во Владивосток, и пришлось выставить подлого дружка на помойку.

Но зато я поняла, почему не могут расстаться с мужем-алкоголиком. Все время надеешься на лучшее — а вдруг изменится? Ведь может же быть хорошим... А это что, “Электролюкс, сделано с умом” — тоска шведская!

 

Нападение.

У моего мужа не сложилась привычка ночевать дома. Если он приходил в гости, то не мог оттуда уйти, а чем дольше заживался в гостях, тем трудней было вернуться, потому что “плохо встретят”. Вместо мужа ко мне приходил знакомый по имени Феликс и норовил остаться ночевать, и иногда, по недосмотру, ему удавалось уснуть на кухонном диванчике. Однажды, после такого долгого отсутствия, что я уже прикидывала, как буду жить одна, муж открыл дверь пинком, стукнул кулаком по столу и грозно крикнул: “Чтобы этого Феликса я здесь больше не видел!” Но Феликса и не было. Я так смеялась, что забыла его отругать.

 

Настоящий мужчина.

Стиральная машина сломалась, и всем, кто звонит, жалуюсь – вот, мол, сломалась окончательно. Все как-то вяло сочувствуют, хотя и понимают, что предстоит искать, выбирать, грузить, устанавливать. В пол-второго ночи раздается звонок знакомого летчика.

– Я звоню из Эмиратов, купил тебе машину. В шесть утра привезу, не проспи.

Остаток ночи снятся кошмары, потому что я его знаю. У него слово “хороший” значит “большой”. Вначале приснилась черная стиральная машина, потом машина, разгуливающая по дому на курьих ногах, потом машина до потолка. В шесть просыпаюсь от бешеных звонков в дверь. Вид у него совершенно счастливый, машину втаскивают с приятелем, устанавливают и быстро подключают.

– Все, стирай, – говорит он и уезжает отсыпаться после полета.

Я ложусь, но заснуть не могу. Чувствую себя лишним человеком. Жаловаться не на что, ездить по магазинам, выбирать, ругаться с грузчиками не надо. И зачем нужны настоящие мужчины? Только о себе думают, как бы получше отличиться. И рожа была такая сияющая...

 

Неведение.

Моя подруга Леночка восемь лет прожила без телевизора и писала ученые статьи, ни на что не обращая внимания. Тогда много всяких событий произошло, в частности, Б.Н. Ельцин из первого секретаря обкома перевелся в президенты, уехав из нашего города, а за ним много всякого народу потянулось в Москву, хотя он никого не звал... В общем, время действия понятно.

На Новый год я пригласила друзей, сидим, пьем, шутки шутим, а Леночка не может от телевизора оторваться – давно не видела. Через несколько минут президент заведет “Дорогие россияне...”, и все содрогнутся – вдруг опять чего?

Лена, что-то заметив на экране, ужасно недовольно спрашивает:

– А это что? Это у нас флаг теперь такой?

– Да. – Через минуту, еще сильнее раздражаясь, задает новый вопрос:

– А это, видимо, у нас гимн теперь такой?

– Ну гимн. (будто мы виноваты) Она снова сердито открывает рот, и кто-то ехидничает:

– А это, Лена, у нас президент теперь такой! – Она смеется удачной шутке.

– А-а! (типа не надуете) Этого я знаю! Это Ельцин!

Она ужасно горда своими познаниями, и нам неохота ее разочаровывать – пусть себе живет и горя не знает.

 

“Ночной портье”.

Когда мы уезжали в Крым, то оставили ключи приятелю мужа, чтобы присматривать за собакой. Тот загулял, в квартиру заходил редко, а когда заходил, ужасался. Собака переворачивала квартиру вверх дном, грызла книги и обувь, била посуду, в общем, вела себя, как покинутая истеричная женщина. Когда мы вернулись, муж разозлился на бедлам, и на какое-то время безответственного приятеля сдуло. Потом он зашел, и собака сделала лужу — событие из ряда вон – нервы сдали. Она выходила из себя, бросалась ему на грудь и целый час не могла угомониться.

С каждым его заходом ее нюх становился все изощренней – она начала делать лужи, когда он еще только поднимался в лифте, затем — при его подходе к дому, а однажды – перед приходом жены, с которой он только что расстался на улице. Лично мне это напоминает фильм “Ночной портье”.

 

Одесса.

В Одессу мы поехали с подругой, а потом приехал ее Алеша из Киева. Комнату снимали втроем, они спали на кровати, а я на раскладушке. Кровать скрипела, но мне это не мешало, только квартирная хозяйка все пыталась задавать вопросы – как это так? Море штормило, пляжи были закрыты, но нам было весело – ели фрукты, бродили по экскурсиям, и иногда позволяли себе по цыпленку табака в кафе. Потом они уехали, я осталась одна и заскучала. Вышла покурить на улицу, ко мне подошел человек, в сумерках плохо различимый, и назначил на завтра свидание на пляже под каким-то там семнадцатым грибком. Я пришла вовремя, отсчитала семнадцатый грибок, вижу – он уже там и оглядывается.

Я ему говорю: “А вот и я! Привет”. Он пугается и делает вид, что к встрече не готов. Я ему напоминаю вчерашний разговор, но он все равно смотрит растерянно. Может, вечером я показалась ему другой? Или он так шутит? В этом я решила не разбираться, а потащила его кофе пить, потом загорать, потом купаться. Вечером мы гуляли по разноцветной шумной Одессе, и так прошла неделя. В последний вечер он уговорил меня пойти к нему во времянку и сознался, что никакого свидания он мне не назначал и показал билет с датой. У него была недельная командировка, и поезд прибыл в восемь утра того самого дня, когда мы встретились на пляже под семнадцатым грибком. Выяснив все это, мы начали целоваться, а потом и все остальное. Но я тогда была девушка глупая и думала, что люблю другого человека. И в этом раскаленном мареве на смятой постели я принялась плакать, а он меня утешал, отвел в душ во дворе, где вода нагревалась в железном бачке прямо под солнцем, и мылил голову. А наутро проводил на одесский вокзал, где яблоку негде было упасть, и посадил в поезд. Такой обыкновенный был человек и очень хороший. Больше мне в жизни таких не попадалось.

 

Оксана.

Оксанке, красотке, – тридцать четыре, а детей у них с Сергеем нет. Однажды в дверь звонок, выходной, все дома, мама ее сидит в гостях, открывают – на пороге девочка лет семнадцати уже на сносях, рожать через пару недель: “У меня ребенок будет от вашего мужа”. Оксана ее проводит, сажает за стол. Потом, прикрикнув на маму, которая сразу заголосила, пошла комнату для гостьи устраивать: “Танюша, здесь удобно? А тут не твердо?” Так из дому ее и не выпустила, несмотря на протесты мужа и причитания мамы. Через десять дней отвезли Танюшу в роддом, а через неделю привезли назад с младенцем. Квартира у них огромная, денег – как у дурака фантиков, фрукты –овощи, памперсы-чепчики, коляска с наворотами. Первый раз поссорились из-за того, как мальчика назвать. Танюша хотела Олегом, а Оксана – Максимом. Так и не зарегистрировали. До трех месяцев у Танюши было молоко, потом пропало, но заменителей-то полно. Потом они стали ссориться чуть не каждый день. “Это что, мать? – возмущалась Оксана, – Одни дискотеки на уме. Всю дорогу норовит смыться!” Отец семейства начал избегать дома, чтобы не вмешиваться, и Оксанку это напрягало. Тогда она отдала Танюше свою норковую шубу, две пары сапог, всю косметику, что та захотела, парики, песцовую шапку, золотое кольцо с рубином и цепочку, а себе взяла Максима. Пришлось еще отвалить дикие деньги за регистрацию ребенка, чтоб потом не было проблем.

 

Он.

Я десять лет проработала на оперативной работе. Лежит на столе дело – крал, брал, состоял. А он, со слезой на голубом глазу, – не брал, не крал, не состоял. В данную минуту он искренен и думает, что не подлежит возмездию. И великий талант следователя – если ты приведешь его в состояние, когда он вспомнит, что смог взять, украсть, солгать. Часто они бывают за это благодарны, потому что освобождаются от груза. Личного. Но это только тогда, когда ты берешь на себя ответственность за его признание. Если ты берешь на себя его признание, то он отвечает за свое преступление. Но только когда следователь отвечает за то, что делает.

 

Оперетта.

Я вышла замуж за оперетту. Свекровь была солисткой, а муж играл на гобое. Перед свадьбой пошли на “Марицу”, после первого действия я спросила: “А мама не очень обидится, если уйти?” Отвечает: “Очень”. Во втором акте я зевала, кашляла, скрипела креслом и едва не погибла с тоски. С третьего ушли, но свекровь простила. Женщина она хорошая, но нелепая. Картошки в доме никогда нет, одни букеты и конфеты. По праздникам пляшет в серебристом платье с голой спиной, которое ей подарила то ли Клара Милич, то ли Марыля Родович, а наутро плачет, что шпилькой проколола норковое манто, когда на нем отплясывала. На улицу с ней не выйти, шляпа зеленая, бант на шее желтый, пьяницы куражатся: “О! Какая б...!”. Мне добродушно намекала, мол, бывают же такие нюши, что выходят из дома не накрасившись, а она без косметики чувствует себя натурально голой.

К свекрови приходила подружка, Адель Ефимовна, они запирались в спальне и подолгу ворошили гардероб, издавая горловые звуки.

— Что там случилось, интересно? — спрашиваю мужа.

— Не интересно.

— Такие крики, что-то случилось, схожу посмотрю.

— Ерунда там все.

Иду. Обе в сильном возбуждении, постель завалена тряпками. Свекровь потише, она все-таки лирическая героиня, томная блондинка. А Адель Ефимовна субретка, та с прискоком, и волосы на голове торчком.

— Ты себе не представляешь! — кричат и руки заламывают. — Не представляешь!

— А что случилось?

— Такой ужас! Такой кошмар!

— ???

— СВИТЕР В ВЕШАЛКЕ ЗАПУТАЛСЯ!!!

И еще свекровь хотела, чтобы с бархатной мебелью и вазами все было в порядке, потому что это ее последний дом и последняя мебель, которую последний любовник купил, и среди этого всего она собирается помирать...

Муж перед свадьбой рассказывал, что у него на левой ягодице татуировка “Hey, Jude!”. Шутил так, он все время шутил. Однажды в центре увидели, как продавщица арбузов, отходя от лотка, наказала очереди: “Сейчас деньги сдам и вернусь. Приглядите тут” и отправилась восвояси. Муж как рявкнет: “Куда арбузы потащили?” Успех был полный — она с кулаками набросилась, а очередь повеселилась.

Так и жили не тужили, а потом мужа отправили в места отдаленные, под Воркуту. Я думала, он так себе, на гобое играет, а оказался серьезный человек, крупный шулер. Свекровь помирала-помирала, глаза закатывала и вдруг выскочила замуж за министра торговли и упорхнула к нему, побросав бархатную мебель. И такая наступила тишина, как в гробу. С тоски я пошла работать гримершей в театр оперетты. Хожу в красном пальто и клетчатых брюках, все абреки на улице — мои. Адель Ефимовна подмигивает: “Что такая хмурая?”, а я по мужу скучаю.

 

Партнер.

На новогодний прием в Кремле пригласили юношей и девушек из балетной школы, чтобы организовать бал. В одном из танцев надо было меняться партнерами. Мама, покрутившись, вдруг обнаружила, что ее юноша подхватил жену премьера, а она осталась одна... – А где мой партнер? – спросила она, озадачившись .

Откуда ни возьмись вылетел знаменитый, любимый ею в молодости актер, такой же элегантный и прекрасный, как тридцать лет назад. Он развел руки, прижал их к груди и проникновенно произнес: “Я! Я ваш партнер!”.

Мама покраснела, смутилась до слез, пролепетала: “Простите, я не...” и опрометью кинулась из зала, не разбирая дороги.

 

Первая любовь.

Спустя десять лет я встретила на улице свою первую любовь, и никак не могли расстаться. Весь день бродили, что-то друг другу объясняли, потом пошли ко мне. Наутро он уехал, а вечером позвонил и позвал к себе. Снова говорили, признавались, упрекали. В семь утра я проснулась от истошного воя. Еле отыскала чортов будильник и прихлопнула. В семь двадцать разразился российский гимн, и я металась, пока не наткнулась на пульт от музыкального центра. Через десять минут включился телевизор и начались новости.

– Это какой-то ад!

– А твоя кошка прошлой ночью укусила меня за локоть! А ребенок с утра пораньше вставил между пальцев ног фломастеры!

 

Плаксы.

Когда я уезжала поступать в Москву в конце 30-х, мама сшила мне телогреечку. Я удивилась, зачем, а она ответила, мол, времена трудные, страна строится и мало ли что придется делать. Поступающих поселили в Петровских казармах – длинные темные коридоры, и комнаты, как гробы. В комнате шесть человек девушек, и все, как и я, плаксы. Мы поступили, но слез не убывало. Через полгода приехал папа, я отдала ему свою подушку, потому что выдали казенные, и он удивился, что она в разводах. Я пожаловалась, что на экзаменах пол под ногами едет, а он объяснил, что я слабенькая. В 1921 году, когда мы родились, был сильный голод. От этого мы все получились плаксами.

 

Плиточник.

Сижу, печатаю, а плиточник в ванной плитку кладет. Крохотный такой бонвиван в лихой кепочке, лет пятидесяти. Время от времени названивает по телефону или заходит в комнату поболтать, дымя вонючей “Примой”. Денег на пиво занял, а рассчитался “книжкой на итальянском языке”, оказавшейся Шатобрианом. Где взял, не сообщил, видимо, спер у зазевавшихся хозяев. Я терплю три дня, потом спрашиваю, когда это, наконец, закончится, ну, в смысле, работа. Он объявляет, что через месяц, – дом старый, стены приходится выравнивать, да и ванная огромная.

Я звоню на фирму и спрашиваю, зачем прислали полорукого, а они в ответ – мастер самый лучший, дело знает. Если этот у них самый лучший, то остальные, интересно, какие?

На другой день сказала плиточнику, чтобы убирал за собой. Цемент аж на стене в коридоре прилип. Так никто не работает, чтоб нагадить и смотаться. Я не уборщица. Он, онемев, всплескивает руками и сбегает, бросив дверь нараспашку... Два дня его нет – звоню на фирму и сообщаю, что я о них думаю. На другой день плиточник, появившись, заявляет: “Буду приводить с собой женщину”.Тут уж я немею.

– В каком смысле?

– В том, что я буду работать, а она мыть.

– Хорошо. Только пусть тоже в ванной сидит.

Привел аккуратную татарскую женщину. Сидят в ванной, она весь день вяжет, потом за ним моет. Через две недели закончили, и я вздохнула.

Проходит месяц, он звонит и спрашивает, все ли в порядке. Я отвечаю – ничего не в порядке, кусок плитки под раковиной уже отлетел.

– Пустяки, я зайду подклеить. – Приходит, делает, а я прошу, чтобы оставил клей на случай, если еще отвалится.

– А вы позвоните. – Я не то, что звонить, я на него смотреть-то не могу – сразу вспоминаю этих тружеников, “и всех, кто раньше с нею был...”, а себя, жертву евроремонта, жалею просто до слез.

– Тебе клея жалко, что ли? Так давай поменяемся на пластиковые мешки.

– Какие мешки? – настораживается. Показываю мешки, он – в ступоре. – Ну вы и женщина... Ну и женщина... Это же мои мешки, это я их забыл... Вы, значит, решили поменять мои мешки на мой же клей? – упрекает с горечью.

– Да это мои мешки! – кричу я. – Когда они твоими-то стали? – Он гордо направляется к двери, но на пороге кроит ехидную рожу:

– Между прочим, я с фирмы двойную цену за вашу ванну содрал. Сказал, что видал я беременных, но не таких же...

– С какой это стати я беременная?

– Действительно. Кто ж на такое рискнет!

– Давай, – говорю, – мужик, вали отсюда и забудь мое имя.

– Да ни в жисть! Гадом буду – не забуду!

Через месяц снова позвонил.

– Как ваши дела?

– Плохо. – Имею в виду конкретно ванную.

– Ну еще бы... С вашим-то характером... – Я бросила трубку. Вот же гад ползучий.

 

Подлец.

Мне пришел конверт от издательского дома “Ридерз дайджест”. Читаю: “Вы... успешно преодолели два отборочных этапа...” Я вообще-то не преодолевала. Дальше: “Вы прошли две трети пути к финалу. Это ли не хорошее известие?” Хорошее, соглашаюсь, тем более, что я в первый раз слышу об издательском доме “Ридерз дайджест”. “В ходе предварительного отбора мы выделили адресатов, которым будет предоставлен статус наибольшего благоприятствования – и здесь вам опять повезло! Вы уже стоите на пороге участия в финале! Согласитесь, что возможность на столь выгодных условиях и с такими шансами выиграть приз стоимостью вплоть до 1 000 000 рублей появляется далеко не каждый день! Вряд ли среди ваших знакомых найдется много тех, кто получил наше спецпредложение на столь выгодных условиях!”

Я изумилась своему везению и стала ждать следующего конверта, с номерами участников и старательно заглядывала в почтовый ящик. А в воскресенье моя подруга Инна вытащила из сумочки знакомого вида конверт и счастливым голосом произнесла: “Представляешь, что мне пришло! Я могу выиграть миллион! Стою на пороге финала!” Я взяла конверт и прочла слово в слово тот же текст. И обиделась.

– Инна, этот издательский дом посылает письма по всем женским адресам. Там знают, что мы легковерные дуры. “Ридерз дайждест” – обычный подлец.

 

Повар.

У Аллы тяжелая любовная драма, и она отправляется к гадалке. Та раскидывает карты – чуть-чуть потерпи, счастливый брак уже на носу. И добавляет: “У меня есть знакомый, повар шестого разряда из Петербурга. Разведен и хочет жениться”. Алла звонит мне взбудораженная. Мы собираемся это обсудить.

Белый маг из Петербурга, ансамбль скрипачей из Петербурга, профессор глазных болезней из Петербурга, президент из Петербурга – это понятно, а повар – звучит загадочно. Но ведь шестого разряда!

– Знаешь, хоть это и пошло, я сошью на твою свадьбу розовое платье. Я давно мечтала, – говорю я.

– Но он разведен, – напоминает она.

– Нормально. Сорок – значит кризис среднего возраста... Они все в это время дурят. – Алла пугается.

– А вдруг у него какой-нибудь дефект? Ну там, пальцы короткие. – Я представляю чернокудрявого человечка, ловко шинкующего капусту.

– Это не дефект, ты с ума сошла! Представь, славными такими маленькими пальчиками он быстро-быстро готовит еду шестого разряда! – Картина ее прельщает. Она берет журнал:

– Смотри. Скидки для невест в августе. Думаешь, это знамение?

– Ну все. Я шью розовое платье.

– Тебе лишь бы выпихнуть меня за кого ни попадя... – обижается Алла.

– За кого ни попадя! – возмущаюсь я. – За повара шестого разряда из Петербурга! С пальцами маэстро! Ты что? Тебе карты выпали – на носу счастливый брак... – Алла перелистывает страницу и задумывается: “А тут еще есть скидки для невест в сентябре...” Мысль встретиться с поваром никому не приходит в голову. Да этого и не надо.

 

Подруги.

Прошу в аптеке что-нибудь успокоительного. Чтобы снять алкогольную интоксикацию. Человек не спит 96 часов! Напудренная дама в крупной оправе достает фенозипам и димедрол.

– Нет, димедрол она не будет. – Очки сползают с носа:

– Так это еще и она???

 

Половое воспитание.

В четырнадцать лет нашла в шкафу у папы дореволюционную книгу “Половое воспитание”. Прочитала, напугалась и забыла. Отношения с мальчиками тогда были очень чистые. Однажды я пела в хоре в белом платье, а мой одноклассник смотрел из-за кулис так, что я едва не сбилась. Мама после концерта сказала: “Пойдем домой”, а я попросила, чтобы она пошла одна, а я попозже. Он меня проводил и накинул на плечи пиджак – к вечеру у реки стало прохладно.

Потом его забрали во флот, и мы писали друг другу письма. Я уже училась тогда в Москве, в педагогическом. А потом получила его последнее письмо. Он написал, что встретил женщину на десять лет старше и поддался низменной страсти. Она ждет от него ребенка, а ребенка он оставить не может. И приписал: “Прощай, моя звездочка!”

 

Попутчик.

Бывают такие дни, когда идут ляпы одна смешней другой. Если не удастся сломать настроение дня, то к вечеру становится печально, будто произошел сбой, помехи в контакте.

Мы с Леной поехали в командировку, и билеты дали в разные вагоны, ее – в одиннадцатый, а мой – в двенадцатый. У ее вагона – давка, у моего – пусто, в купе – ни души. Я спросила проводницу: “Можно подруга перейдет в наш вагон?”

– Можно. – А проводница одиннадцатого, набитого, говорит:

– Нельзя.

– Почему?

– Нипочему.

– Она усталая, – поясняет “моя”. – Компьютер сдурел. Выдает места только в седьмой плацкартный и одиннадцатый купейный. Мы едем пустые, а двое за всех отдуваются.

Я заскучала в пустом купе и отправилась к Лене пить чай. На следующей станции появился еще пассажир, и Лена произнесла:

– Как всегда. Где ты – там обязательно появится крупный черный мужчина. – Меня сдуло. Ведь кругом не глухие. Возвращаюсь к себе и глазам не верю – в моем купе четверо толстых челночниц раскладывают сумки и заваривают до-ширак . Я пересчитываю – четверо. Приходит проводница и просит: “Перейдите, пожалуйста, в другое купе”.

– Почему я?

– А их много.

– Они же не слипшиеся.

– Места в вагоне распределяет проводник.

– Вы меня сами сюда посадили.

– Ох и язык! – качает головой проводница. Челночницы немотствуют, ожидая, чем кончится. – А вас я переведу в двойное купе. С молодым человеком.

– Не хочу.

– Боитесь молодых людей? – она усмехается.

– А вы?

– Я нет, а вы-то, видать, боитесь...

– Я не ведро – переставлять туда-сюда.

– Ну и язык! – охает проводница и покидает поле сражения. Вовсю пахнет супом, повернуться негде, я встаю, беру сумку и иду в первое купе. Нижняя полка свободна, а человек на верхней лежит на животе и смотрит в окно. Я ложусь читать “Поколение “Пи”, но после пяти страниц начинаю зевать. Убираю книгу – сна ни в одном глазу. Снова открываю – скука адская, глаза слипаются. Закрываю книгу – сон бежит. Начинаю каждые полчаса курить, на втором заходе ко мне присоединяется сосед, и мы шляемся до полуночи, ведя безыскусные беседы. Потом нас оказывается в тамбуре трое – еще одна из челночниц, разбитная бабенка. Она густо выпускает дым и спрашивает:

– Это вы та женщина, что отказывалась ехать в купе с молодым человеком? – Точно сговорились все – проводники, Лена, книга, бабы...

– А что?

– Ну вы даете! – Она выразительно смотрит на моего попутчика, и тот усмехается. Я тоже смотрю – даже в тусклом свете тамбурной лампочки видно, как он невероятно хорош собой. Не как Лео ди Каприо, кукла для девочек. Это сложно описать – такой редкий тип пасмурной неброской красоты, по-мужски презирающей саму красоту. Густая, перенасыщенная, но спокойная, когда она уже не красота, а образец, единственный на много тысяч. От такого следует рожать. Даже если дальше перейдет десятая доля, этого достаточно.

Челночница больше не обращает на меня внимания – я ей нужна была, чтоб посрамить, и обращается к нему:

– Не спится?

– Днем выспался.

– Так пойдемте не спать вместе. – У ней наверняка есть водка, а в вагоне полно пустых купе. Такие, как он, не выбирают, выбирают обычно их.

Я смотрю на часы – три минуты первого. День нелепостей закончился, сегодня все точно. Мне показали правило красоты, действующее в природе, и все встало на места. Книгу читать не стану.

 

Портрет кошки.

В общем, он решил делать анималистическую выставку “Портрет моей кошки и ее друзей”. Я в этом проекте участвовала, посылала к нему людей, и он всех их разогнал со словами: “Это выставка только моей кошки, понятно?” Ну пусть в конце концов. У каждого своя кошка, и пусть у него будет эта кошка. А наша дочь, посмотрев выставку на сайте, позвонила из Нью-Йорка, где учится, и спросила: “Мам, папа с ума сошел? У него самое дорогое – кошка?”

 

Поэт.

В наш город приехал знаменитый поэт. Я пошла на него смотреть, думала духовно обогащусь. Два часа принимала ванну, одевалась, красилась, выбирала духи. Захожу в квартиру. Все беседуют, вино пьют, поэт в тельняшке спит, свесив усы в салат. Стою в дверях, жду, когда подадут стул, компания смотрит с интересом.

Вдруг поэт поднимает голову, указывает на меня и громовым голосом отчеканивает: “В нумера эту женщину, в нумера!”

 

Праворучная левша.

Психолог объявил после тестов:

— Вы переученная левша.

— Для жизни, надеюсь, не опасно?

— У десяти процентов людей это имеет место, никто не умирал.

— А симптомы?

— Симптомы? У вас не бывает, что вы точно знаете, а другие не понимают, а если понимают, то с опозданием, а вы потом упрекаете : “Я же предупреждала!”

— Все время, — удивляюсь я. — Что, больше не предупреждать?

— Как хотите, не средние века, на костре не сожгут...

Через месяц я легла с сыном в аллергоцентр, и в палате была женщина с четырехлетней девочкой. Неделю крепилась, но девчонку стало жалко, и я высказалась:

— Нина, зачем вы ее воспитываете принцессой? Милочка, конечно, но израстет, прочной красоты нет. Будет потом на жизнь обижаться, принцесса без короны. — Нина тотчас перестала со мной разговаривать.

Только выписались из больницы, как муж надумал уходить к любимой женщине, это уже год тянется, и я сдалась.

— Ладно, — говорю, — иди наконец, всех замучил. Когда вернешься, я буду с другим, назад не пущу. Вам вместе не выжить — оба не знаете, как показания счетчика снимать и где за телефон платят. Останешься один, как дурак. — Посмотрел с ненавистью: “Даже не надейся!”

Прошло два года, муж вернулся, но я жила с друг им и назад не пустила. Предупреждала же – никто не слушает!

 

Привычка.

В автобус заходит контроль: “Предъявляем проездные документы”.

Аня роняет “Проездной”, я говорю: “У меня тоже”.

Он грозно заявляет ей: “Предъявляем”, и обернувшись ко мне: “А вам не надо”. Растерявшись от такой несправедливости, Аня долго не может ничего найти. Потом с облегчением предъявляет. Дальше едем молча, она подавлена, в глазах вопрос “почему”.

– Аня, – утешаю я, – у меня проездного сроду не было, даже где их берут, не знаю. Говорю так с детства, все верят. – Она еще сильней расстраивается.

 

Признаки мужчин.

Знакомый попросил месяц пожить в его коттедже за городом. Я спросила: “А можно с подругой? А то одной страшновато”. Он ответил, что с подругой можно, но чтоб была без усов. Никаких молодых людей – такое условие.

Мы жили, как сыр в масле. Но перед его приездом познакомились на станции с та-акими мальчиками, что не смогли отказаться и пустили в дом.

На следующее утро звонит хозяин – через час приедет. Мы, как сумасшедшие, принялись заметать следы. Дом вылизали за полчаса, вышли на улицу – мама дорогая! Ночью выпал снег, и все их рифленые ботинки отпечатались. Мы давай снег раскидывать ногами и веником. Хозяин приехал, прошелся по дому и говорит:

– Условие не выполнено. Могу назвать семь признаков того, что в доме были мужчины. На воротах задвижка смазана, это раз. Сюда посмотри – как дрова у камина сложены... В мусорном мешке бутылка из-под дорогого вина...

– Это я купила.

– Ты ее купить не могла.

– Почему это?

– Дорого.

– Вы что же, думаете, я не могу купить себе бутылку дорогого вина?

– Думаю.

– Почему это?

– Не понимаешь в винах. Оно не только дорогое, но и хорошее.

– А почему? Почему это я в винах не понимаю? – уже чуть не плачу.

– Потому что не можешь понимать. – Он начинает злиться.

– Да откуда вам знать? Я в баре работала, разбираюсь не хуже вас. И почему я не могу себе купить дорогого вина?

– Хватит гнать! Хочешь сказать, что в доме не было мужчин?

– Я! Я покупала эту бутылку! Давным-давно. Никакие не мужчины! Я! Я! Я!

 

Профессионал.

Мы с подругой написали пьесу, и нам она понравилась. И нашим мамам, мужьям, друзьям и детям тоже. Довольные явились к драматургу Коляде и попросили прочитать. Он прочитал и возмутился:

– Ну вы, девки, наваляли...

– А что такое? – в свою очередь возмутились мы. – Хорошая пьеса.

– Так они же у вас, я имею в виду героев, умные и разговаривают...

– А нельзя?

– Не-а.

– А как тогда?

– А так. Сидят мужик с бабой. Он на голой панцырной кровати держится за голову и стонет: “Люба, Люба, Люба...”, а она, раскачиваясь на хромом стуле, в ответ: “Боря, Боря, Боря...” Что это значит? – Мы тупо молчим. – Это значит, что они любят друг друга, а жить вместе не могут... И еще это значит, что актерам есть что играть.

 

Пустяк.

Я поступила на заочное отделение, и в первую же сессию влюбилась в однокурсника намного младше себя. И так тяжко, окончательно. Когда расставались, я умирала, но через три дня он пихал и объявил, что ВСЕ, больше не может. Да и смысла нет.

Жизнь человека — слишком короткий путь. Нам уже повезло, что мы родились в одном веке, в одной стране, говорим на одном языке, и, по сравнению с этими совпадениями, десять лет разницы — пустяк.

Пустяк... Он не знал, что, поступая в институт, я подделала документы и старше его не на десять лет, а на двадцать.

 

Ревность.

Ревность — это что? Родная сестра жадности. Желание владеть одному. Но владеть можно либо неживым предметом, либо животным, и то, если оно домашнее или за решеткой. А человеком можно лишь в той мере, в какой он, грубо говоря, является предметом или животным. Одна латиноамериканская женщина так ревновала мужа, что в конце концов отравила, засолила в ванной, законсервировала и хранила в огромной бутыли. В газете опубликовали фото мужа в бутыли, правда, газета была бульварная...

Ревнивец не может быть доволен, не замучив другого. В быту ревность используют просто — ею давят и унижают. И все за то, что не могут присвоить другого. Хорошо бы, например, вместо свидетельства о браке людям выдавали документ, что отныне и до конца жизни он является предметом другого, и при этом меры наказания оговаривались. Что, допустим, эта женщина становится единственной обладательницей этого мужчины, а если он ей изменил, то ей полагается смертная казнь. И наоборот, если жена-собственность изменила мужу-собственнику, то его следует казнить.

Известна фраза Пушкина: “Отелло не ревнив, он доверчив”. Понимать ее, видимо, следует так, что профессиональный ревнивец станет истязать другого, наслаждаясь его муками, а человек невинный, не знающий, как толково поступать с ревностью и сколько пользы можно тут извлечь, все дело погубит.

В небольших дозах ревность тонизирует. Я помню, как одна женщина в больнице спокойно сидела в халате и тапках, ела из банки свеклу и вдруг, услышав обрывок мелодии, закружила по палате, а потом произнесла, взволнованно блестя глазами: “Я представила своего мужа с блондинкой, они пьют шампанское, он смотрит ей в глаза и гладит колени. Потом гасит ночник в изголовье дивана. И такая чувственная музыка...”

 

Религия.

Моя мама была из семьи архиерея, а отец – из семьи сельского священника, девятый ребенок в семье. Но они понимали, в какое время живут, и мирились с тем, что в 20-е годы религию выкорчевывали. Мама, учительница, даже ездила по деревням с антирелигиозной пропагандой, а дома у меня в уголке висел плакат:“Религия – яд, берегите ребят!” Но однажды – слышу топ-топ-топ по лестнице, и заходит старушка. Мне говорят: “Это твоя бабушка”. Платье на ней черное, шелковое, сама вся в морщинках, волосы белые, а сверху черная наколка. И только я взглянула ей в лицо, как почему-то побежала в угол и сорвала плакат “Религия – яд...”

 

Ресторанчик.

Ира побожилась, что восемь месяцев не пьет и сбегала за пивом. Потом сказала, что надо бы перекусить – тут как раз через дорогу уютный грузинский ресторанчик. Ели баклажаны, фаршированные помидоры, а она выкрикивала: “Молодой человек, нам еще по пятьдесят водочки!” Дедушка в войлочной шапочке приносил водку и расстраивался, что она не ест баклажаны. Потом ей куда-то приспичило ехать, и она так кокетливо, но категорично заявляет: “Ну что. Мы с вами рассчитались, мы уходим!”

Дедушка спал с лица, молча принес стул с розовым сиденьем и сел у входа в ресторан, опустив плечи. А как грузину спорить с блондинками? Я говорю:

– Ир, ты его загрузила. Мы ведь и не начинали расплачиваться.

– Да? – роется в сумке. – А я деньги потеряла!

– Ты не успела. Мы с тобой только через дорогу перешли.

– А! Вот же они. Молодой человек! – Дедушка, посветлев лицом, кинулся на зов. – Принесите нам счет! И еще пятьдесят грамм, пожалуйста. – Он нас рассчитал, Ира хлопнула пятьдесят грамм, встала, поправила юбку на бедрах и торжественно объявила на весь зал:

– Молодой человек! А теперь мы с Олей будем с вами расплачиваться!!!

Не знаю, что он вообразил, но дедушку едва не унесли замертво.

 

Русские.

По телевизору молодого немца спрашивают: “Как тебе русские?” Он озабоченно хмурит брови: “Слышал песню – “Парней так много холостых, а я люблю женатого...” И так жалобно поет, и такая она милая, хорошая, ни в чем не виновата... – он возмущенно поднимает палец вверх. – А ведь это не можно!!!”

 

Рысь.

Прихожу в детский сад за сыном, расправляю леопардовый шарф и вдруг слышу кто-то зовет: “Ры-ысь, рысь”. Девочка бросила натягивать розовый сапог и просит: “Рысь”. Я накидываю шарф на голову и рычу. Пятеро детей поднимают страшный визг, прибегает воспитательница: “Что случилось?” Все молчат, я окутываю шарфом шею – как бы вопрос не ко мне. Воспитательница уходит, девочка опять лукаво просит: “Ну ры-ы-сь”. Я не могу устоять перед этой прелестью и снимаю с шеи шарф – они округляют глаза, готовые визжать, и все повторяется, вплоть до прихода воспитательницы. И так три раза, пока мой копуша собирается, улыбаясь нашим забавам.

И с того дня, есть у меня шарф или нет, уходя, я слышу за спиной печально-лукавое, дразнящее: “Ры-ысь”... Как с детьми хорошо.

 

Санаторий.

Сочи, бархатный сезон. “Дикарем” снимаю комнату у официантки военного санатория. Официантка контрабандой устраивает мне трехразовое питание, а деньги я кладу в карман ее кружевного фартука. Весь день провожу в санатории: в парке благодать – розы и кипарисы, на пляже дремлю на чужом лежаке под шум прибоя. Домой не иду, потому что официантка предупредила, чтобы как можно меньше мелькать на проходной, – могут потребовать курортную книжку. Через проходную я всегда шла не спеша, но на ходу что-нибудь искала в пляжной сумке. Сажали меня на место выбывших.

Кочую по всему залу – и никаких разговоров или знакомств, конспирация. Наконец, повезло. Целую неделю сижу за одним и тем же столом – с супружеской четой и полковником в отставке. Он очень мило ухаживает, вместе ходим на пляж, гуляем в парке, а после ужина я исчезаю. За завтраком он выспрашивает, где я провожу вечера и почему скрываю номер палаты. Я отвечаю невпопад, а чаще молчу. Он интересуется, почему. Я отвечаю, что плохо слышу, – в шторм волной накрыло.

На другой день завтракала я в другом зале, с шумным мордастым мужиком. “Этот уж точно генерал”, – подумала я. Он поел, вытер рот салфеткой и говорит: “Ну, давай знакомиться, докладывай, откуда прибыла, в каком номере поселилась?” Мне ничего не оставалось – рот мой начал беззвучно открываться и закрываться, пальцы забегали от губ к ушам и выделывали знаки. “Генерал” опешил, встал из-за стола и, сказав “глухонемая”, вышел.

 

Самость.

Мы тогда жили с мужем, нормальная семья была, по моим понятиям. Ну, конечно, не совсем симметричная – он целовал, а я подставляла щеку. Юбилеи, друзья, стихи, поздравления. А он потом скажет, что все это было полное говно. Вдруг на пятнадцатом году жизни у него появляется любовница, и я начинаю сходить с ума. Не знаю, почему я так на это реагировала, но реагировала я страшно. Он начал делать у ней ремонт всем семейным подрядом. Его папа, его дядя, жена его дяди. Я поехала его папе сказать: “А вам не стыдно?” Папа ответил, что ему деньги охота заработать. И на меня бесы напали – я начала громить эту квартиру. Сколько школ и психотерапевтов потом прошла, чтобы от этого освободиться... Муж мне говорил: “У тебя всегда на столе стоял бокал с вином. Ты его попивала – ну, вино и вино. И вдруг кто-то сказал – это такое классное вино! И тебе стало жалко”. Постепенно я поняла – если твоя самость занимает слишком много места – будь готова делиться. Нет такого, что только “ты” и только “твое”.

 

Свобода.

Когда я вышла замуж, то сразу повыкидывала гардероб мужа, все эти его ядовито-зеленые рубахи и прочий караул. Он отнесся к этому снисходительно. Единственная вещь, которую не отдал, был пирожок розово-кремового цвета, с пушистым ворсом. С таким предметом на голове любой человек выглядел идиотом, а муж его именно надевал, не часто, но с заметным удовольствием. Я пыталась избавиться от пирожка, но тот возвращался, как бумеранг. В итоге я отнесла его в гараж и завалила ящиками с инструментом.

Мы прожили с ним четыре года, ссорились, колотили посуду, запугали соседей и в конце концов расстались. Я уехала к родителям и наведывалась только, чтобы показать покупателям квартиру. Один раз застали там компанию с девицами в диковинных нарядах. Я предложила освободить помещение.

Компания, не вполне трезвая, но выдохшаяся, принялась с достоинством собираться. Предпоследним уходил муж. На его голове красовался сильно покалеченный пирожок. Разнервничавшись, я “потеряла лицо” и попыталась сорвать ненавистного уродца.

— Не смей, — предупредил муж. — Это тебе не хухры-мухры. Это моя свобода!

А последним выходил его веселый приятель.

— Ну ты даешь! — хмыкнул он. — Полный дом блядей, а вцепилась в шапку!

 

Сказка.

Бывает же такое — муж на зоне, младший сын только начал ходить, а она ухитрилась продать развалюху и купить квартиру с евроремонтом, еще и на мебель осталось. Мужики липнут. Она только зад со стула приподнимет — смотрят, как прикованные. Правда, есть на что посмотреть.

Недавно шла навестить больную мать, несла суп в бидоне и пирожки. Вдруг откуда ни возьмись — серый волк с компанией на девятке.

— Ты! Поедешь с нами гулять!

— Да какой там! Мама больна, дети маленькие...

Волк слушать жалобы не стал, дал в глаз и уехал. Суп расплескался, глаз заплывает, Красная шапочка стоит, плачет. Нашла автомат и в слезах позвонила другу. Тот велел ждать, не сходя с места. Поехали искать, она запомнила район, куда зазывали. Через час нашли девятку прямо под окном, а в квартире шла шумная пирушка. Друг позвонил, дверь возьми да открой тот самый волк.

— Это он?

— Он.

Волк получил в глаз, да так, что мало не показалось, а Красная шапочка с надежным другом отправились дальше по своим добрым делам.

 

Снайпер.

Это рассказывал парень, вернувшийся из Чечни.

Сижу в машине в наушниках... Вдруг женский голос:

– Ты откуда такой? – Отвечаю:

– Из Челябинска. Она:

– Привет, почти земляк, как служится?

– Нормально, а ты откуда?

– С Днепра. – Голос веселый.

– Служишь, что ли?

– Это ты служишь, а я работаю. Не дергайся, ты на прицеле. – Леха в бок толкает: “Ты чего? Белый весь”. Молчу, боюсь пошевельнутся, как пригвоздило, голова похолодела, хоть и жара... Помолчала и говорит:

– Но я тебя снимать не буду. Мне за тебя не заплатят. Только за офицеров. Живи, красавчик, отбой...

 

Скотч.

Скотч — собака умная, требует уважения и рявкать на себя не позволит. У меня жила подруга, она на моего скотча прикрикнула, так он среди груды книг разыскал именно ее книжку и изгрыз, хотя книги не грызет. А знаешь, как книжка называлась? Паперно “Самоубийство как культурный институт”.

 

Словарь.

Испанцы за столом выспрашивают, сколько слов я выучила за неделю на паломнической дороге в Сантьяго.

– Хлеб, сыр, виноград, вино, дорога, горы, дождь, горячая вода и “я не говорю по-испански”.

 

Спонсор.

Мы приехали на международный фестиваль искусств в Сочи. Директор фестиваля – женщина совершенно потрясающая, немецкая статуэтка конца 19 века, с пышными волосами, прекрасная, а на лбу – рваный шрам. Мы начали разворачивать экспозицию, ко мне подходит человек и заводит разговор. Спрашиваю, кто он. Отвечает, что спонсор выставки. Я представила, сколько фестиваль такой стоит, – ну не катит он на спонсора. Хоть что-нибудь должно быть на нем классное, прикид на чем-то. Ничего. Ну, ладно, живем все неподалеку – мы, директор по имени Наташа, и спонсор Володя без прикида.

Как-то утром ко мне в кафе подсаживается молодая женщина: “Можно заказать вам кофе? Я хочу поговорить. На каких условиях вы сюда приехали? Во что обходится выставка?” Я ей про спонсора, а она мне – что она жена Володи, что он занял десять тысяч долларов на фестиваль, потому что влюблен в Наташу. Я ее слушаю, а сама вспоминаю рваный шрам на лбу немецкой статуэтки. До шрама тоже дошли – жена рукой показала, как пыталась снять скальп с соперницы. Слушала я ее слушала, и все не могла понять, на чьей я стороне. Лишь вечером, когда у моря гуляла, дошло – я на стороне женщин.

 

Стихи.

Однажды муж застал меня с возлюбленным. Ничего, собственно, не происходило, но бабник и гуляка, он сразу все понял, и дико разозлившись, поволок гостя на кухню, а передо мной захлопнул дверь. Я, опасаясь, как бы чего не вышло, подслушивала. Яростно негодуя, муж спросил:

– Быстро. В каком году написано стихотворение Пастернака “По корешкам забытых книг...”?

– В 1914. – Тишина. После этого оба оделись и отправились за вином. Потом сидели в кухне, нежно мукали про стихи, и еще доносилось:

– Классная-то она классная, но ветреная.

– Ей это идет.

А когда мой возлюбленный, измучив себя и нас, умер, то на похоронах не было лица несчастней, чем у мужа.

 

Стартовая площадка.

Мой второй мужчина – клон моего мужа, с разницей в возрасте в один день. Они были клонированы с одной матрицы, вплоть до непоедания лука. И я опять начала делать звезду. На мужа потратила годы, а тут управилась за несколько месяцев – связи налажены – раскрутила, во всех газетах пропечатала. Материал хороший, есть с чем работать. Я дикая стартовая площадка. Но сейчас я понимаю, что снова встала на ту же стезю. Дальше будет что? Девочки, сауны, боулинги, Лазурный берег, он талант, а я никто.

 

Старухи.

Девушки цветут, украшают собой окружающую среду и ищут мужей.

Женщины работают, растят детей, любят мужчин и укрепляют гнездо.

Но вот что делают старухи, непонятно.

Они вечно на подхвате – погладить сарафан внучке, приготовить обед зятю, посолить огурцы, убрать квартиру. Из личной жизни у старухи – сериал, огород, да старый, как она, пенек. Ой, что делать-то, господи?

 

Судьба.

Год назад моему знакомому сделали операцию – заменили два сердечных клапана, и он весь год твердил, как хорошо себя чувствует. Однажды остался у меня дома, пока я ходила по делам. Когда вернулась, я застала его на полу мертвым и не могла прийти в себя: ведь он так хорошо себя чувствовал! Потом прочла заключение мед.экспертов и глазам не поверила – он умер, оттого что задохнулся. Сердце было ни при чем – пища не в то горло попала.

 

Трамвай.

Несколько лет назад, чтобы поставить телефон, я заняла денег, а спустя месяц поехала расплачиваться и попала в час пик в трамвай. На выходе произошла заминка, и народ хлынул с улицы внутрь. Какое-то время происходила борьба с криками, потом выходившие победили, и я оказалась на улице, не помня себя от счастья. И – ужас! Вместо сумки в руке – одна ручка.

Повернулась, вижу – сумка, с атомными чужими деньгами, осталась в трамвае, зажатая на уровне колен. Страшно нервничая, я начинаю раздвигать ноги, пытаясь дотянуться. Тут прямо у меня на глазах сумка медленно уползает вверх. От этого зрелища я застываю в позе пловчихи на вышке. И не могу распрямиться, что-то со спиной... Жалобно протягиваю руки к трамваю: “Помогите мне, пожалуйста, войти!” Меня втаскивают и, как только трамвай трогается, я начинаю скандалить: “Верните сумку! Ее не спрячешь, это не кошелек!” Через пару минут отзывается хриплый голос: “Да на ты свою сумку, не блажи!” Через головы ползет сумка, я прижимаю ее к груди и молча стою. Мне не приходит в голову открыть и проверить, я просто стою в набитом трамвае и даже на какое-то время глохну, потому что голова гудит, как колокол.

Медленно возвращаются слух и обоняние. Мужик справа, в солярке, злобно бурчит: “Все ноги исщипаны, как у бабы”. Сообразив, кто исщипал ноги, я осторожно отодвигаюсь к мужику слева. Он в татуировке и жилетке на голом теле. Водкой разит так, что я б упала, если б было куда. Он высвобождает руку, кладет мне на плечо: “Ну и чего ты так орала? Вечно вы, бабы, народ волнуете не по делу. Чего так орать-то было? Все же хорошо? Ну ладно, ладно, успокойся... А хочешь, заедем ко мне, посидим, выпьем? Ты симпотная. Хотя старше. Та на сколько меня старше?

– Лет на десять.

– Ништяк. А чего шепчешь, голос оборвала? Я вот в районе живу, Шалинский район знаешь? Самый чистый. Там у меня мать, дом, две коровы, коза, огород тридцать соток, но работы нет. А тут я плотничаю. И с женщинами промблемы...

– Сбегают, – догадываюсь я.

– Ага. На сутки согласная, а потом деньги стрясла и на лыжи встала. А надо, чтобы я домой пришел, и суп был... Искать надо, но как ее искать? Это ж спортлото, может, повезет, может, нет. Вот если б ты была свободна... Отбой у тебя есть? Ну, отбой? Если ты, к примеру, в районе живешь, то там парня три-четыре, а тут-то в городе немеряно, поди, отбоя у тебя нету... Ты куда?

– Мне в обратную сторону...

– Значит, пить не поедем...

Выхожу из трамвая и покупаю вино.

 

Удовольствие.

Каждым утром, ровно в семь, — звонок в дверь. Открываю — свекровь, румяная с мороза, веселая.

— Принимайте гостей!

— Проходите мама, садитесь. Вот, мама, чашка. Кофе со сливками? Вот сосиски. — И так каждое утро. Я в халате, муж в трусах, один ребенок мечется — носок потерял, другой не знает, где учебник английского. Вдобавок спать хочется, а тут она.

— Вот, мама, сыр, вот масло. — Свекровь сидит, любовно смотрит на сына и укоризненно качает головой.

—- Ой, Катя! Какой же он у тебя худой! Ты совсем его не кормишь! Какие в сосисках витамины! –- Несносная старуха с брошкой! Ужасно быть старухой! — возмущается Катя.

—- Почему? — удивляюсь я. — У старух свои удовольствия.

—- Какие это?

—- Встаешь поутру, наряжаешься, свеженькая, с морозца, приезжаешь к сыну, там невестка в халате нечесаная, кругом развал, все заспанные, а ты в брошке красуешься и тебе хорошо: “Ой, Катя, какой же он у тебя худой! Ты совсем его не кормишь!” И действительно, какие в сосисках витамины?

 

Уникум.

Соседка Нюра служит экономкой у доктора-холостяка. Общаются они редко, чаще обмениваются записками. Она ему, к примеру, пишет: “Шкаф от стены отошел. Когда-нибудь ты придешь, а я под ним лежу”. Он отвечает: “Шкаф, Нюра, починили, а мне нужно есть больше белков”. – “А желтки куда?” – сетует Нюра.

Как-то пришла расстроенная: “Подала доктору на завтрак белки в стакане, а он спрашивает, что это такое. Говорю – белки, как наказывали...” Он вытаращился сначала, а потом захохотал: “Нюра, ты уникум!” – “А что это, “уникум”, еще знать бы?”

 

Устойчивость.

Я люблю только неверных мужчин, и это устойчиво. Тяга к неверным сильней меня. Не то, что я их прощаю – мне нечего прощать. Трудно прожить жизнь с одной женщиной, так скучно, милый мой, так странно... И очень печально. Почти так же печально, как с одним мужчиной, когда однажды ты просыпаешься и с тоской понимаешь, что тебя больше не волнует его завиток под ухом. Кто-то спрашивает: “Что ты ходишь грустная?”, и я понимаю, что наше время истекло. Мы живем в тишине и покое, но мое время идет, как часы в пустой комнате.

Днем я обедаю в кафе и слышу обрывок разговора за соседним столом. Они говорят о проститутках. “У проституток территория ограждена”, – говорит один. Другой возражает: “Но не у питерских. Они вообще... Это ж – прижать к груди и плакать... Три дня кормить, еще неделю отмывать”. Я смотрю на него.

Нас рассчитывают, мы уходим. Один из собеседников, понятно какой, оказывается со мной на остановке. Мы едем в одном автобусе, я оглядываюсь – и он выходит следом. Останавливается и спрашивает: “А чего я вышел? Мне же дальше”. Я вижу небольшой шрам на его шее.

Спустя месяц мой верный мужчина требует объяснений. Выслушав, говорит: “Ты...” В общем, понятно, что он говорит. Я предпочитаю неверных еще и поэтому.

 

“Hotel California”.

Курю на балконе, дым относит вниз, где поливает цветы соседка. Я перегибаюсь через перила: “Ольга Борисовна, дым не мешает?”

– Что вы, Верочка, навевает воспоминания! После войны я сама курила.

К вечеру к нам начинают съезжаться однокурсники – завтра юбилей института. Дверь подъезда хлопает каждые пятнадцать минут, в доме рев, крики, суета, объятья и поцелуи. Приготовленных спальных мест не хватает. Женщины укладываются, мужики, естественно, за водочку: кот на печку – мыши в пляс. Глубокой ночью подпрыгиваю на постели, как катапультированная, – на полную мощность: “Welcome to the hotel California...”. Программа запущена: “все мировые хиты”, потом “Осень, в небе...”, Шуфутинский с Розенбаумом и родная “Таганка” под занавес. Юристы... В дверь бешено звонит соседка напротив:

– Серега, ты озверел, пол-четвертого ночи!?

– Извини, часы потерял... – закрыв двери, поясняет: “Бабы потянулись! Мужиков почуяли...”

Назавтра, отпраздновав в ресторане, идем к нам. Человек тридцать-сорок. Танцы, пыль столбом, курим в подъезде, топор можно вешать. Всю ночь поем студенческие песни.

Через неделю у меня день рожденья. Пробуем отбиться – не тут-то было. Почуяв неладное, звонят и не отвертишься. Все равно придут.

– Да ладно! – машет рукой муж.

– А как соседи?

– Они что-нибудь говорили?

– Нет, но...

В разгар дня рожденья Серега пропадает, а потом приводит смущенных Ольгу Борисовну и ее дочь Иру. Они обе причесаны и накрашены, жмутся друг к другу, извиняются, что без подарка. Но цветы есть – букет белых пионов. Серега сажает их за стол и объявляет:

– Я хочу поднять тост за соседок, которые вытерпели даже нас! Пятнадцать лет мы живем вместе и ни разу не ссорились, хотя трубы прорывало, близнецы ездили на велосипедах, играли в индейцев и поджигали палас... Гости тоже вели себя кое-как, не говоря уж о хозяевах. И никаких претензий! Уважаю этих женщин.

– Что вы, Сережа, – перебивает Ольга Борисовна. – Соседи – это как судьба или любовь. Их не выбирают...

– Ира! За тебя и твою маму! – Муж поднимает бокал, все выпивают. – А муж твой как?

– Нормально. – Ира раскованней мамы. – Ночью проснулся и спросил: “Ты чего вертишься?” Я говорю: “Такая хорошая музыка... Очень хочется танцевать!”

– И приходи! – кричит Сергей. – В следующий раз не терпи, приходи с мужем! А где Алексей? – Ольга Борисовна тактично опускает глаза, но Ира, поколебавшись, режет правду: “К маме ушел... Отоспаться после дежурства: он теперь в неотложной хирургии...”

 

Художница.

У него между первой женой и мною была женщина-художница. Научила слову “можно”. Оказалось, что кофе можно варить, а не кипятком заливать, ковры по воскресеньям можно не выхлапывать, да и не иметь их тоже можно, можно носить плавки, а не семейные трусы, можно курить дома, а не бегать на лестницу. Но после оказалось, что кое-что нельзя. Нельзя предавать. На том и расстались. Он вспоминал о ней с уважением, но следующую жену искал такую, чтобы вообще все было можно.

Через это я и пострадала, через художницу.

 

Цифры.

Спрашиваю подругу: “Ты что-нибудь делала с лицом? Замечательно выглядишь”.

— Ходила на миомассаж, — неохотно отвечает.

— И мне не сказала?

— Стеснялась... Влюбилась в одного человека, и мне кажется, что он выглядит младше. — Тяжелый вздох.

— Тебе кажется или так и есть?

— Представления не имею. Я не знаю, как это выглядит со стороны. — Бросает искоса робкий взгляд.

— Но есть цифры!

— Ну да... В цифрах я выгляжу хуже на двенадцать лет... И ты еще напоминаешь.

 

Час.

Потом обед. Обед ровно час, до дома туда и обратно 22 минуты. Прихожу – там девочка моего сына сидит, славная такая. Ждет Антона, блинчики с творогом испекла, давай меня уговаривать. Я хорошо помню, что это была пасха, и я постовала, но не удержалась, поела, поговорила с Олей, но все время помню, что опаздывать нельзя. Одеваюсь, подхожу к двери – раздается звонок – и стоит моя мама. Такого вообще не бывает, чтобы она без звонка, да еще днем, когда никого не застанешь, явилась. Шла мимо. Заглянула случайно.

Маму бросить неудобно. Я уговариваю ее поесть Олиных блинчиков, а у самой в голове только одно – опаздывать нельзя. Но маму тоже не бросишь. Ищу пергамент – завернуть ей блинчиков с собой. Уходим вместе, едем в лифте. На первом этаже лифт открывается – стоит соседка с собакой. И этот питбуль бросается на маму и рвет ей руку. Маме 75, кожа, как мел, тонкая, кровь течет. Мы едем назад, я ищу стрептоцид, бинты, все в разных местах. Бинтую, а сама думаю: “Как я ее оставлю?” А опаздывать нельзя. Утром меня отчитали перед всем коллективом.

Спускаюсь на лифте вниз, разрываясь на части. В подъезд заходит мой сын Антон, студент юрфака. В ответ на мои крики говорит: “Ты что? Нападение, собака, штрафные санкции, а ты на работу собралась? Едем на пятый, к соседке”. Приезжаем – я удивляюсь, что соседка даже не зашла спросить, как мама, а Антон ей – свою правовую основу: “Мы вам устроим!” Но мне-то нельзя опаздывать. Я спускаюсь, выхожу во двор и встречаю папину сестру. Она у нас в подвале работает, но режимы у нас не совпадают и видимся мы примерно раз в год. Она спрашивает: “Что с тобой?” Пока я объясняю, спускается застращенная Антоном соседка и говорит: “Давайте я вам деньги отдам”. Тут же следом – Антон и начинает высчитывать – противостолбнячные уколы и всю правовую основу. Я слушала все это, слушала, уже голова кругом, потом опомнилась – мне же на работу.

Прибегаю на работу, смотрю на часы – я опоздала на три минуты. Но этого не может быть! Прошло не меньше полутора часов! Подозрение у меня до сих пор осталось – мне кто-то подарил лишний час, потому что дело мое было правое – не могла же я маму оставить.

 

Частный детектив.

Однажды, а было это первого апреля, позвонил мужчина и сказал следующее:

– Меня зовут Виталий. Помогите мне, пожалуйста, в этой жизни.

– А вы, собственно, кто?

– Я муж любовницы вашего мужа.

Это же жуть. Я быстро сразу в ответ:

– Я разведена. Дела мужа меня не касаются. – Он в ответ говорит буквально такими словами:

– Я взываю о помощи. Спасите меня.

– Да боже, что случилось-то? Чем я могу вам помочь? От вас жена ушла?

– Нет, мы живем. Она была его любовницей, когда он еще работал в архитектурном институте. Я могу рассказать вам про всех его любовниц, я проследил шаг за шагом всю его жизнь. Еще думал – такая ли вы, как он, или нет?

– Вы что же, шпионили?

– Нанял частного детектива. Деньги, действительно, огромные... Хотите, прочту, что он написал про вас? Только дверь закрою. – Стало слышно, как он идет закрывать дверь, потом разворачивает листы и читает: “Рассудительная обаятельная женщина, во всем помогала мужу, который занимался нереальными проектами и неосуществимыми идеями”.

Кошмарная жуть. Только представить себе, что так живешь себе, а кто-то изучает твою жизнь... Он читает дальше: “В дом ездили директора заводов... Сейчас женат на блондинке 22 лет...”

– 26-и, – перебиваю я.

– Нет. Здесь все точно.

– Ну пусть, ладно. Но от меня-то вы что хотите?

– Я хочу с вами встретиться и поговорить. Мне нужно точно знать, были ли они любовниками.

– Боженьки-боже! Встречаться нам незачем. Даже если и были, то кто бы мне еще рассказал? А вам зачем? Вам что, надоела жена, вы ее разлюбили?

– Я ей не верю.

– Не понимаю, зачем вам это. – Час или больше я уламывала его не ворошить прошлое, чтобы сохранить то, что есть. Он выслушал и спросил: “Можно я вам еще позвоню?”

Позвонил он через месяц и рассказал, что встречался с моим мужем. Тот дал слово чести, что между ним и женой этого Виталия ничего не было. “Да только, – добавил он, – я ему не поверил. У него нет чести. Ваш супруг сильно струсил”. И прибавил, что я была права, – из-за такого не стоит ломать хорошую жизнь.

 

Шапка.

Иду вечером по улице, сзади какой-то козел срывает с головы меховую шапку и несется впереди. Я припускаю за ним, подсекаю, он шмякается со всего маху на спину, шапки отлетают. Я хватаю обе – свою и его, и пока он корячится, быстренько делаю ноги. Слава богу, что догнала, а то бы мне мамаша голову с серьгами откусила за эту шапку.

 

Шоколад.

Я лежу в постели с Лешей Орловым, старшекурсником и звездой факультета. Я так долго этого добивалась. Я наклоняюсь, целую его в губы и чувствую вкус шоколада. Слегка прикусываю и пробую на языке – да, шоколад. Он закрывает лицо руками:

– Не надо!

Но я не могу остановиться. Чем сильней он просит, тем я жадней.

– Прошу тебя, не трогай нос! – Мне его жаль, но я ничего не могу с собой поделать и продолжаю отгрызать кусочек за кусочком... Меня несет, я ничем не могу помочь ни себе, ни ему. Нам не выбраться. Я в отчаянии ем любимого мужчину, пока жгучая жалость не выбрасывает меня из сна.

 

Ярмарка.

В Чикаго на предновогодней ярмарке вижу стенд с нашими шкатулками под палех и матрешками. Ага, думаю, вот где я поговорю по-русски! Ребята из Кливленда, наши. Смотрю – и аж дар речи теряю: четырехместная матрешка “Битлз”. Самая крупная – Джон Леннон, внутри Пол Маккартни, дальше Харрисон, а самый мелкий Ринго Старр. И все в платочках, с усами, с розовыми щечками. И Элтон Джон, одноместный, в платке и сарафане. И Фредди Меркури с усами, тоже в платке, расписной. “Сколько, – спрашиваю, – стоит Меркури?” Боже правый, 40 долларов! Сейчас жалею, что пожадничала.

 

Составитель азбуки выражает благодарность Ольге Авиловой, Асе Андреевой, Ольге Барышниковой, Ирине Борисовой, Юлии Вагановой, Александре Евладовой, Марине Голубицкой, Вере Мининой, Диане Молчановой, Ирине Калининой, Елене Касимовой, Надежде Константиновой, Татьяне Лагуновой, Ольге Лескиной, Надежде Логиновой, Лине Мюрейн, Валентине Петрикив, Татьяне Секачевой, Инне Симкиной, Елене Созиной, Ирине Трубецкой, Виолетте Уфимцевой, Ирине Югай, Галине Яковлевой, а также всем тем, кто предпочел остаться неназванным.