В детстве все любят стрелять.
Во-первых, конечно, из рогаток. Раздвоенный кусок дерева в форме латинской буквы V, аккуратно срезанная ветка с двумя симметричными ответвлениями, действительно похожими на рога. Широкая резинка с подшитым с ней посередке кусочком кожи — для камней. Тонкая круглая резинка — для металлических дужек.
Из лука, к стрелам для которого, срезанным из орешника, прикручивался расплющенный под колесами поезда из на соседней узкоколейке тонкий гвоздь. Такая стрела и летит уверенней, и втыкается в дерево с приятным пружинистом звуком и потом вибрирует еще некоторое время, как настоящая.
Из трубочек — бузиной.
Из поджиг — дробью.
Из капсюльных пистолетов — капсюлями.
Наконец, из духового ружья маленькими свинцовыми пульками.
Из духового ружья с пластмассовым прикладом и черным стволом можно было стрелять в тире. Тиров вокруг было достаточно, но они были платными, а денег было мало, всего на пять-семь, от силы десять выстрелов. Однако продлить удовольствие было возможно, запасшись пульками, купленными в охотничьем магазине. Не намного, но все-таки. Пять-шесть, иногда и больше, если хозяин тира был чем-то отвлечен, удавалось прибавить: трудно ведь запомнить, кто за сколько выстрелов заплатил, кому сколько пулек
выдал.
Хотелось научиться метко стрелять. Это и не удивительно: фильмы про войну, про индейцев, а кроме того, военная подготовка в школе, игры типа «
Зарница»
, соревнования по стрельбе и т. п. Из десяти раз, положим, выбить все десять — здорово же! Или ста — девяносто шесть или девяносто семь. Без тренировки такое почти невозможно, даже если очень стараться.
Можно долго щуриться, пристально вглядываясь в цель, в мишень, в черный кружок, в самую середку обтекающих его концентрических кругов. Под яблочко. Но глаз устает, рука начинает подрагивать, палец резко дергает курок — вместо плавного потяга, — в общем, в последний момент что-нибудь обязательно происходит не так и выстрел оказывается не слишком удачным.
Нужно было тренироваться.
Тренировать глаз, руку, все тело.
Нужно было ходить в тир, чем чаще, тем лучше. Чем больше выстрелов, тем наметанней глаз, тем сноровистей движения — «
под яблочко, под яблочко...»
Уверенней. Ну и выстрел, понятно, точнее.
До этого я уже научился метко стрелять из рогатки.
Сначала тренировки происходили на пустыре. Я целился в поставленную на какое-нибудь возвышение (камень, ящик) консервную или стеклянную банку, иногда в бутылку. При удачном попадании консервную банку с громозвучным жестяным бряком сшибало на землю, а стеклянная банка или бутылка — при достаточно небольшом расстоянии — разлеталась вдребезги.
Еще я целился из открытого окна комнаты или подъезда (пятый этаж) в голубей, сидящих или разгуливающих по крыше расположенной напротив трансформаторной будки.
Сложной, но отличной мишенью служили также ноги прохожих, если целиться в них из густых кустов, растущих вдоль металлической ограды детского сада. Прохожие взвизгивали (женщины) или ойкали (мужчины), хватались рукой за пораженное место (что, естественно, свидетельствовало о попадании), терли и рассматривали его, и только потом начинали испуганно или гневно оглядываться, никого, понятно, не обнаруживая. Кусты были отличным укрытием с их широкой густой листвой.
О, это было целое искусство!
Поймать на прицел между двумя загогулинами, выгнутыми из большой бабушкиной шпильки для волос, чью-нибудь движущуюся ногу (в чулке или в брюках), правильно рассчитать траекторию и твердой рукой вовремя выпустить из напряженных пальцев пульку-дужку, скрученную из бумаги и смоченную для веса и
плотности слюной... Не так это было просто — попасть в движущуюся мишень, даже если она достаточно крупная.
Но, конечно, одно дело рогатка, другое — духовое ружье, похожее на настоящую винтовку (где ее достанешь, настоящую?). Это было серьезное, ответственное, воодушевляющее дело — приладить приклад к плечу, затем приладиться скулой к прикладу, холодящему своей гладкой поверхностью, потом совместить прорезь с мушкой и нежно обнять пальцем скобу курка... Это была почти торжественная процедура, которую, чем быстрее и уверенней ты производил, тем уверенней и решительней себя чувствовал.
Еще, помнится, давали значок — то ли «
юный стрелок»
, то ли «
меткий»
. Черная круглая мишень на белом фоне и надпись. Для самых метких. Для победителей.
Если задуматься, то из чего только не приходилось стрелять.
Из мелкашки, то есть мелкокалиберной винтовки, стоя или лежа на животе, широко раскинув ноги и поставив левую руку на локоть. Инструктор предупреждал, что надо быть готовым к сильной отдаче в плечо, даже больно может быть, хотя больно не было.
Из охотничьего ружья.
Из автомата Калашникова.
Из пистолета ТТ.
Из...
Нет, никакого особого пристрастия к оружию (как некоторые) я не испытывал. Даже удовольствия (там вороненый ствол, запах масла и пр.). Что-то, может, и было, но без акцента. Видимо, все было в чуде незримого преодоления пространства. Ты далеко и цель далеко, но ты ее тем не менее достаешь. Она все равно твоя. Ты. можно сказать, ее судьба. Рок.
Ты неизвестно где и совершенно отдельно, но она, цель, в твоей власти. Вот-вот, суть — во власти, в твоей власти, которая распространяется на все вокруг, что находится в пределах полета пульки или пули, стрелы или бузиновой зеленой ягоды, хлебного мякиша или бумажной дужки. Ты не тянешься даже, но все равно достаешь. Воздействуешь. Вершишь.
Выстрел — незримая, почти мгновенная связь. Контакт!
Есть контакт! Там, впереди, на расстоянии в энное количество метров, вспухает бумага на прежде ровной поверхности мишени, шероховатое, рваное отверстие на прежней безупречной гладкости, начинает крутиться пропеллер мельницы или вертолета, валятся одна за другой темные фигурки зверей, падает камнем с дерева бесформенный комочек перьев, еще секунду назад нахально чирикавший воробей...
Все зависит от твоей воли. Выстрел — ее продолжение. Продолжение твердой уверенной руки и точного, наметанного глаза. Удостоверение силы и права. Печать власти. Точка пули.
Джин. Слушаюсь и повинуюсь, о мой господин!
Повинуйся!
...Если вороны каркают по утрам прямо над ухом и скребут железными когтями по крыше или карнизу, то начинает казаться, что мир превратился в кладбище. Вороны наглеют с каждым днем, норовя сесть чуть ли на голову, трясут своими огромными саблевидными клювами и каркают вслед, словно бросаются неприличными ругательствами. Вороны вьют гнезда на деревьях прямо под окнами, кружат и шваркают о ветви огромными крыльями.
Просыпаться под их отвратительный грай тоскливо и печально, словно какое-то зловещее предчувствие разлито в воздухе. Произвол их несносен, а безнаказанность уязвляет до глубины души.
Первая ворона летит, кувыркаясь вниз, шумно цепляясь за ветви враз обессилившими темными большими крыльями. Вторая черной тенью грузно валится вслед, ударившись вдруг словно о невидимую преграду. Словно наткнувшись на незримый шип, ее пронзивший...
Интересно, как им этот урок? Сообразят ли, что лучше держаться отсюда подальше и не будить мирных граждан гнусными хриплыми криками?
Собственно, отстрел должен продолжаться до тех пор, пока они наконец не отвадятся от деревьев поблизости, а также от крыши дома, куда они постоянно и зловредно садятся, скребя когтями и громыхая жестью. Пока не перестанут рвать барабанные перепонки ранне-весенне-летними утрами, когда так хорошо и тих спится.
Трупы их потом быстро растаскиваются бездомными голодными собаками и кошками.
После громкого хлопка выстрела сразу воцаряется необыкновенная, всепоглощающая тишина, какой не бывает даже ночью. Вожделенная предутренняя тишина. Ни карканья, ни хлопанья крыльями... Не слышно даже тарахтения и рева мотоциклетных моторов: обычно они выезжают поздно ночью, будоража только-только погрузившийся в сон двор, а возвращаются вместе с первыми утренними вороньими криками, треском и рокотом вырывая из сладкого и чуткого предрассветного сна. Они такие же черные, как вороны, в черных кожаных куртках с блестящими заклепками, с черными повязками на голове, в черных джинсах. И мотоциклы у них тоже черные, и мотоциклетные перчатки, раструбами расширяющиеся кверху... Типичные вороны.
Рокеры.
В самом этом слове «
рокеры»
слышны одновременно и вороний грай, и рев мотора. Ночные птицы. Черные и грязные. С длинными масляными волосами, перехваченными черными, как у пиратов, повязками. В шлемах. В мотоциклетных очках.
Ужас ночи.
Рев моторов и бессонница, злая, как растревоженная оса.
Говорят, волк — санитар леса. В городских джунглях нет санитаров или их слишком мало, поэтому кто-то должен брать на себя...
Соседи писали куда-то жалобу, и не одну, сначала на рокеров, потом на бездомных собак. Псов отлавливают, но все равно их развелось столько, что они брешут и брешут по ночам, заунывно и тоскливо, яростно и визгливо, справляют свои бесконечные собачьи свадьбы. И кошки орут беспрерывно, которых тоже развелось несметное количество, а нестерпимые истошные вопли их похожи на плач младенца.
Писали — и что? Многого добились?
Не надо никуда писать, не надо ничего просить! Все должно происходить естественным образом, само собой, свободным волеизъявлением.
Как известно, если в первом действии на стене висит ружье, то в третьем оно непременно выстрелит. А потом воцаряется тишина, которая часто означает конец действия. Конец пьесы.
Не каркают вороны, не брешут собаки, не орут кошки, не ревут моторами, заводя свои черные блестящие мотоциклы, кожаные рокеры...
Ночь кончается.
Главное, это найти удобное подходящее место, где бы можно было удобно разложить инструмент и принять подходящее положение. А дальше все уже идет как по маслу.
Как поется в известной песне, любимый город может спать спокойно.
