ЕВГЕНИЙ ШКЛОВСКИЙ

ГОРЬКАЯ СЛАДОСТЬ ПОБЕДЫ

Мать и дочь — две формы одной сущности. Они и похожи очень, Елена (мать) и Маша (дочь), причем не только внешне, но и темпераментом. Вкусами. Привычками...

Это и понятно: с четырех лет (когда расстались с мужем) растила дочь одна, за мать и отца одновременно, и это наложило, конечно, свою печать — Маша чрезвычайно привязана к матери, советуется с ней даже по пустякам, исповедуется ей во всех переживаниях (а у нее их достаточно, особенно романтических — возраст такой, 18 лет) и вообще считает мать идеалом женщины. Но в то же время и отталкивается от нее, чувствуя материну опеку и свою зависимость, причем отталкивается гораздо сильнее, чем все прочее, и потому, бывает, они ссорятся и ругаются — тоже про пустякам (хотя и по серьезным поводам тоже).

Есть, впрочем, и некоторые отличия, тоже немаловажные. Елена, например, просто маниакально чистоплотна, постоянно что-то моет, трет, прибирает, все у нее должно находиться на своем месте, все ее салфеточки, рюшечки, сувенирчики, открытки с видами, репродукции с любимых картин (« Девочка на шаре” Пикассо) и пр. Елена любит эстетику, любит, чтобы вокруг было красиво, удобно, уютно. Она любит свою двухкомнатную, которую выменяла с доплатой вместо однокомнатной, и не устает ее благоустраивать и прихорашивать. Здесь торшер, там цветочки, здесь икебана, там зеркало, а вот тут коврик китайский с аистом на одной длинной ноге — тонко и со вкусом...

Елена любит стиль, хотя и не может (как не могла никогда) многого себе позволить из-за хронической нехватки средств. Но если уж пить кофе, то непременно из грациозной чашечки австрийского фарфора или болгарской теплой керамики, и сигарету она закуривает с уютно-задумчивым видом, руку держа на отлете и пепел стряхивает кончиком ухоженного красивого ногтя (не обязательно с маникюром). Даже при достаточно ограниченных возможностях она умеет сделать из быта конфетку.

Конечно же, это все не пустой каприз и тем более не снобизм. Елена считает обихоженное пространство вокруг себя просто необходимым, чтобы чувствовать себя человеком. Чтобы иметь возможность расслабиться. Она работает помощником режиссера на телевидении, а дело это, как известно, нервное и утомительное, связанное с постоянными перенапряжениями и стрессами. Хотя Елена свою работу любит и дорожит ею, но без полноценного отдыха ей не обойтись. И вообще ей необходимо постоянно быть в форме — просто как женщине (что совсем не просто), которой уже за сорок, и если не держать себя в руках, то можно быстро сойти с дистанции.

Правда, в этом вопросе они с дочерью найти общего языка не могут. Дочь не только не умеет поддерживать порядок, но даже склонна к постоянному его разрушению, будто назло матери делает, несмотря на ее гнев и упреки. Ей кажется, что мать придирается и что это у нее возрастное. Хотя какие придирки, если дочь то и дело норовит прошмыгнуть в свою комнату, не переодевая уличной обуви (даже если слякоть и снег) и оставляя в прихожей темные грязные следы, бросает куртку на постель, курит в комнате (что курит — Елена уже смирилась), разбрасывая повсюду пепел, и не моет за собой посуду...

« Я тебе не слуга, — говорит Елена обиженно, — изволь убирать за собой!» , а дальше уже начинается много раз бывшее, раздраженное, глухое клокотанье. Маша тоже сердится, обзывает кипятящуюся мать занудой, и мало-помалу доходит до того, что обе наговаривают друг другу кучу гадостей. В частности Елена, предрекая дочери тяжелое женское будущее — при ее нечистоплотности и безрукости, получает в ответ, что ее саму чистоплюйство не спасло от одиночества (самое ее уязвимое место). И вообще вся ее сварливость — симптом клиники, а то и (за словом дочь не полезет) приближающегося климакса.

Это она ей, Елене, которую Машины приятели иногда принимают за подругу, а вовсе не за мать. Или за сестру. Это она ей, зная, как Елена упорно борется с возрастом и не хочет стареть!.. А ведь не раз сама слышала им с Еленой вслед восхищенное мужское « какие девочки!» Лестно, конечно, причем не только ей, но и Маше, что у нее мать такая моложавая и интересная, словно и не мать вовсе, а действительно — подруга. Редкий случай. И поговорить обо всем, даже о тайном, и на людях показаться вместе — не стыдно. Даже на дискотеке.

« Классная гирла!» — это о ней, о Елене.

Вроде бы можно не принимать близко к сердцу (чего не сказанешь сгоряча), а все равно обидно.

Никто даже не подозревает, как им трудно вместе. И с каждым днем все труднее, несмотря на доверительность. Они и сами этого до конца не поняли, а только все чаще ссорятся и переживают. Когда Елену на службе или где-нибудь спрашивают про дочь, лицо ее непроизвольно вытягивается, а глаза застывают в какой-то странной сосредоточенности.

Дело в том, что у Маши появился парень, постарше ее, студент. В принципе, ничего особенного, мальчики и раньше возникали, друзья-приятели, но здесь (Елена почувствовала) было другое, более серьезное, хотя и неясно было пока, как далеко у них зашло. Тот уже приходил два или три раза к ним домой при Елене (а может, и в ее отсутствие) — высокий, разбитной, со светлыми, чуть рыжеватыми волосами, слегка редеющими на висках. Ничего, симпатичный, да и неглупый, судя по всему.

Сразу заметно, что Машка, дуреха, гордится им — и не перед кем-нибудь, а именно перед ней, перед матерью. Вот, дескать, какого отхватила. Студента.

Было бы чем! Еще неизвестно, как все у них сложится. Еще может все десять раз сломаться и перемениться, уж Елена-то знает, пожила все-таки.

Странно, но именно эта дочерина гордость почему-то сильно, даже очень сильно ее задевает. Понятно, Машка ей пыталась доказать — в противовес. Самоутверждалась как равная перед равной, юностью своей и в то же время женской привлекательностью бравируя. Забыла, что Елена ей в конце концов не подруга, а как никак мать. Причем мать, всю жизнь свою посвятившая дочери, даже себе отказывала во многом. Даже в личном счастье. Были ведь разные возможности, но Елена предпочитала оставить все как есть — из-за нее, Машки. Правда, и свободу научилась ценить. Брак почти всегда скрытое противоборство за власть, а жизнь и без того нелегкая штука, чтобы еще на это нервную энергию тратить. Нет уж, лучше ни перед кем не отчитываться и не от кого не зависеть.

Свободная женщина.

А теперь вот дочь...

Ну нашла парня, и отлично! Зачем же вести себя так вызывающе, словно тыча им в лицо: на, мол, полюбуйся, тебе такого не видать? Нарочно стараться уязвить, напоминая о возрасте, о том, что женское ее счастье позади и ничего ей не светит. Что жизнь кончена. Разве не так?

И это за все, что Елена для нее сделала...

Только тут Машка очень даже заблуждалась. Для настоящей женщины (кто-кто, а Елена имела основания считать себя таковой) сорок лет с лишним еще далеко не вечер. Напротив, самое акмэ. Так что это она зря. Напрасно бросала ей вызов.

Конечно, на стороне дочери юность и свежесть, достоинства бесспорные, зато на стороне Елены — опыт и знание жизни. Прежде чем заноситься, лучше бы повнимательней понаблюдала за своим студентом, за его взглядом (глаза серо-голубые, прищуренные), который он время от времени, когда бывал у них, задумчиво останавливал на ней, на Елене. Машке-то, наивной, невдомек, что таких смазливых юнцов вроде ее студента часто гораздо больше влечет к женщинам намного старше их, которые все знают и через все прошли, к зрелости и опытности.

Дочь-то полагала, что если она выбрала, то и ее уже выбрали. Не знала она ни жизни, ни мужчин, ни даже, наверно, саму себя, потому что знание приходит только с опытом.

И все-таки юность, что ни говори, тоже сила. Маша это ощущала. Маша ее праздновала. В каждом движении были вольность и торжество, почти восторг, когда хочется взмахнуть крыльями и взмыть в поднебесье. Она порхала. Голос звенел колокольчиком, когда разговаривала со своим студентом, и как-то бестактно-нарочито опиралась на его плечо, что-то шепча на ухо — словно демонстрировала свои права на парня.

Эх Машка-Машка!..

Можно бы, конечно, махнуть рукой, однако...

К очередному визиту студента Елена подготовилась. Прежде всего она, конечно, была гостеприимной и радушной хозяйкой, решившей щедро попотчевать гостя. Она была кроткой и застенчивой, но ее полные обнаженные руки, ловко накрывавшие стол, как бы невзначай проскальзывали возле самого лица студента, и всякий раз, когда она обращалась к нему (а она обращалась к нему постоянно, как бы забыв про Машу и отстранив), в ее голосе слышна была не просто ласковость, но и еще что-то, что невозможно определить словами. Какая-то женская бархатно обволакивающая субстанция, от которой мужская кровь сначала стынет, а потом вспыхивает и горит жарким пламенем.

К концу ужина студент уже не мог оторвать от Елены серо-голубых, повлажневших глаз, хотя поначалу часто оборачивался к сидевшей рядом, локоток к локотку Маше, и вовсе не торопился поскорей отчалить в Машину комнату, где его могло ждать кое-что более интересное (это Елена только предполагала).

Лицо его сначала порозовело, а теперь и вовсе раскраснелось — не исключено, что от коньяка, на который неожиданно расщедрилась Елена (широкая натура), а возможно, что и не только.

У Маши, изредка дергавшей его за рукав, в глазах появилась растерянность. Несколько раз она пыталась вставить слово и даже перехватить инициативу, но как-то все невпопад, все некстати, а потому неловко и почти глупо. Счастливый и самодовольный вид с нее как рукой сняло, она щурилась, нервно теребила край скатерти и неприлично звенела ложкой о блюдце. В довершение всего у нее опрокинулась чашка и чай выплеснулся на юбку. Она вскочила и выбежала из комнаты, а они продолжали сидеть и разговаривать (вышла и вышла).

Студент и Елена. Елена и студент.

А еще чуть позже услышали, как громко и обиженно хлопнула за Машей входная дверь.

Ушла и ушла. Ее дело.

Вернулась Маша поздно, чуть ли не к часу ночи, когда ее студент (теперь не ее, а неизвестно чей) уже благополучно отбыл, слегка ошалевший от привалившей удачи. От нечаянной радости. Елена еще романтически помахала из окна ручкой, когда он обернулся снизу.

Тело еще сладко млело, запахнутое в легкий халатик, а на душе было грустно-торжественно. Немного печально. Немного...

О, эта горькая сладость победы!

---------------------------------------

Журнал « Двадцать девять» , 1996, № 3