Евгений Шкловский

Похитители авто

Мы их подолгу разглядывали. Любовались. Вертели в руках.

Солнечные зайчики паслись на блестящих бамперах. В грациозных формах проступала стремительность жизни. Потом можно было забиться куда-нибудь в угол и, обставившись разными моделями всяких « Феррари» , « Мерседесов» и « Фордов» , устраивать нечто вроде автосалона. Или, исторгая из горла нечто вроде гудения мотора, воображать, будто управляешь настоящим.

Но это было потом. А до этого мы просто смотрели. Их было много на прилавке, чуть побольше, чуть поменьше, самых разнообразных, с открывающимися дверками или цельнопластмассовых, с блестящими бамперами, с верхними люками, с целой кучей всяких завлекательных прибамбасов.

 

Верхом мастерства считалось пройти, не останавливаясь, не притискиваясь к прилавку, как бы не глядя на все это богатство, а вроде даже интересуясь совсем другим, может, солдатиками, которых здесь тоже было множество, или еще чем-нибудь, но при этом... Чтобы выйти из магазина не пустым. В кармане или не в кармане, а, скажем, под мышкой, или за подкладкой, или еще где-нибудь, в еще большем укроме, потому что время от времени продавщица вдруг выскакивала из-за прилавка, словно ужаленная, хватала тебя за рукав и начинала шмонать.

Странные они были. То сонно глядели на тебя и словно не видели, погруженные во что-то свое, туманное, сине-голубое, как их халаты, из-за приоткрытого ворота светлая блузка или свитерок, или низко обнаженная впадинка (засмотреться и пропустить удобный момент), но когда они так вот рассеянно и мечтательно смотрели, машинку можно было тиснуть прямо у них из-под носа.

Наверно, в конце концов они могли запомнить нас в лицо, и это самое опасное. Но мы старались не ходить часто в один и тот же магазин, и всегда чередовались, кому в какой идти, чтобы не попасться. Всегда переодевались во что-нибудь другое, то есть по возможности меняли внешность.

Меры безопасности вовсе не лишние, потому как попадись кто – было б худо: злились они страшно, так как не могли никого поймать. Такая вот игра: они должны были сберечь свои сокровища, мы – присвоить. И пока нам удавалось их переиграть. Машинки исчезали, а обнаруживалось это, вероятно, только после того, как проводили учет-контроль, когда магазин закрывался и в течение двух-трех дней, а то и целой недели за закрытыми дверями происходило тайное шевеление, после которого двери снова распахивались.

Мы с жадностью и содроганием сердца проскальзывали туда, ожидая увидеть что-нибудь необычное, потому что после учета всегда появлялось что-нибудь новое.

Начиналась новая жизнь.

 

Лапа был великим искусником по этой части и никогда не возвращался пустым. Куртка на нем была братнина, немного ему великоватая и сидела мешком на чуть сутуловатых плечах, она ему здорово помогала, особенно тем, что рукава были довольно широки – при его-то узких костлявых запястьях. Он весь был худющий и длинный, как жердь, зато руки были, как у фокусника, невозможно уследить. Куда мне до него!

Именно в первый день после открытия продавцы, видимо, настропаленные начальством и злые из-за убытков, бывали особенно настороженны и бдительны. Соблазн же был прямо пропорционален опасности. И наоборот. Но Лапа все равно умудрялся одну, а то и две машинки свистнуть, даже незаметно для меня. Курносое лицо его всегда было настолько невозмутимо и простодушно, что и заподозрить трудно, – тихий такой, слегка заторможенный олух, гнущийся не в ту сторону, с заплетающимися ногами.

Автомобильчик сам, урча мотором, въезжал в его рукав, как в подземный гараж, залетал, как ракета, выпустив реактивный шлейф и перейдя звуковой барьер. Где уж он там потом размещался, одному только Лапе было известно.

Однажды его, скорей всего, для профилактики потрясли, заставив вывернуть карманы и даже снять куртку, но были пристыжены изумленно улыбающейся Лапиной физиономией и наивными, чистосердечными глазами. Он кротко недоумевал, зачем это делают с ним. Не негодовал, не сопротивлялся, а просто тихо и тупо улыбался. И впрямь, что они там искали?

Лапа сорвал им День бдительности, наградив себя и меня новыми подарками (себя – « Роллс-Ройсом» ). В тот день он был на вершине и мог разъезжать на своем лимузине по городу, как мэр или президент. Как крупный шишкарь, сопровождаемый машиной с телохранителями – то есть моей. Мы стремительно мчались по полупустым проспектам, рассекая воздух мощными заливистыми сиренами, а все прочие жались по краям дороги.

 

Я любил эти походы с Лапой. У нас был одна страсть – к этим крошечным изящным конструкциям, которые так удивительно напоминали настоящие, только даже еще лучше, будто с другой планеты, на которую мы смотрели, как пришельцы из другого мира. Мы смотрели на нее с восхищением и грустью: она была совсем крошечной, но необычайно красивой, а мы по сравнению с ней были огромными и поэтому питали великанскую нежность. Она была не наша, эта планета, она манила нас своим изяществом и своим совершенством. Она была чудом, к которому нас влекло неудержимо.

Надо видеть, какой великолепный огонь вспыхивал в обычно тусклых, словно выцветших серо-голубых глазах Лапы! О, это была настоящая страсть, болезненная, как страсть графомана к белому листу бумаги и появляющимся на нем из ниоткуда строчках.

Тайна здесь была.

И воровством это можно было назвать лишь условно. Причем здесь воровство, если восхищение и нежность. И поймать нас было трудно, почти невозможно. Ангел нас хранил.

У хозяев же оставался только один путь, и они в конце концов встали на него. В тот день они могли торжествовать, потому что с этим нам точно было не совладать, при всей нашей ловкости. Нас постигли боль и разочарование, когда придя в один печальный день в магазин, мы узрели, что сокровища уже больше не стоят открыто на прилавке, а убраны в большой фосфоресцирующий прозрачный шкаф, как в музее, на стеклянные полочки, откуда смотрят на нас зазывно и неприступно.

Искоса я бросил взгляд на всемогущего Лапу? И на старуху бывает проруха, а?.. Печаль поднималась в его глазах, как туман над осенней рекой. Наша заповедная планета медленно уплывала в безмерную даль звездных миров. Из-за стекла все казалось еще более притягательно, еще более ярко и совершенно. То, чего нельзя потрогать, нельзя взять и чем нельзя обладать, получает над нами еще большую власть.

Конечно, все это можно было получить за деньги, даже и не такие небольшие. Но у нас не было ни денег, ни, главное, охоты платить их. Что такое деньги, если речь о чем-то душевном? Они все портят, потому что все обесценивают. Ни риска, ни азарта, ни напряжения... Шелестящие замызганные купюры, постная физиономия кассирши, пошлый чек в синих значках цифирек, жизнь без любви, « заверните, пожалуйста» ...

Нет, это не для нас!

То ли дело мгновенный знобкий холодок металла в пальцах, сухость в горле и звонкая тишина внутри – волшебное таинство обладания, когда между пустотой и полнотой – лишь слепящий электрический разряд. Это получалось как бы само собой, если не считать некоторой дрожи в груди и сразу становящегося каким-то чужим лица. У Лапы еще и кровь отливала от кожи, так что заметны становились рябинки от оспы.

 

Лапа, приятель, что делать, жизнь – хитрая штука!

В конце концов, мы уже взяли свое, у каждого из нас достаточно этих маленьких безделушек, так что можно было и поставить точку... тем более все равно это когда-нибудь должно было кончиться. Может быть, даже не очень хорошо для кого-то из нас, хотя мы никогда не думали о плохом.

Мы не думали.

А еще это могло стать предупреждением. Лафа кончилась, а с ней и наше время. Мы тоже должны были измениться. Может быть, такими же стеклянными. Трудно было представить Лапу покупающим что-нибудь в этих магазинах. Он бы просто не смог. Это было бы предательством нашего прошлого, нашей страсти, нашего азарта...

Машинки так и стояли у меня на полочке в шкафу, на самом видном месте. Я открывал шкаф, когда мне бывало не по себе, настроение плохое или что-то не ладилось, и их раздвигающая сумрак роскошь навевала на меня покой и тишину, словно время исчезало и больше не неслось, как бешеное. Все уже было, волшебство и азарт кончились, можно было только оглядываться и терпеть.

 

Лапа, впрочем, так не думал. Я несколько раз становился свидетелем того, как он работал. Высокий, слегка горбящийся, он, не оглядываясь, развязно подходил к машине, которую давно присмотрел (как правило, это были иномарки) и через секунду уже сидел за рулем, что-то там, слегка наклонившись, делая. Ни один запор, ни одна сигнализация не могли тягаться с его талантом.

Убежден, что делал он это исключительно из энтузиазма, который так и не выветрился из него с тех самых пор, как мы посещали игрушечные магазины. То есть он, конечно, брал деньги, которые ему причитались, – уже после того, как машина с перебитыми номерами и прочими опознавательными знаками, иногда перекрашенная, уходила к новому владельцу. Причем деньги немалые... Ездил он теперь на « фольксвагене» , который сам же и перегнал из Литвы, и был им очень доволен. Однако запал, признавался, на джип, какой-нибудь « лендровер» или « чероки» , просторный и мощный. Символ осмысленности жизни и ее неуклонного движения по пути прогресса.

Не было сомнений, что джип – лишь вопрос времени.

 

Впрочем, и худшее – тоже был вопрос времени, пусть даже сам Лапа об этом не думал. На вожделенном джипе он и сорвался. Даже при его таланте неуязвимым он, увы, все-таки не был. Магом – да, но не Богом. То ли его давно стерегли, то ли кто-то просто заложил...

Теперь разве узнаешь?..

“Октябрь”, 1999, № 7