* * *
Кате Садур
Признаться, грешен: стих найдет порой -
фиксирую за стеночкой фанерной,
что выболтает вслух в горячке нервной
мой квартирант - лирический герой:
|
-
|
И мне земли не чуждо естество,
но только небо я не отрицаю,
часами зыбкий воздух созерцаю
в жемчужных колебаниях его,
как переросток в группе малышей -
других и самого себя мучитель,-
все ожидаю: явится Учитель
и вытолкает умника взашей! |
* * *
Час за часом разворачивается роза
медлительнее, чем стрелки, и все больней
для немигающих глаз барбоса,
с утра наблюдающего за ней.
Есть нечто музыкальное в том порядке -
завораживающий струнный лад! -
как над перегнойным воздухом грядки
лепестки раздвигает слабый аромат.
У барбоса текут и слюни, и слезы;
ему докучают то муха, то оса...
И весь день хозяин подсматривает метаморфозы
пластмассовой розы и гипсового пса.
* * *
Как гнев ее пискляв! Как мимолетен лик!
Как по ночам ее назойливы приходы!
Я вслушиваюсь в речь неслыханной природы,
за миллиарды лет отточенный язык.
Ведь чутче хоботка ее врожденный такт:
что ей сморгнуть царя? - не дрогнуло бы веко...
Нет, жалкой мошкою стремится на контакт,
как совесть, до зари терзая человека!
ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА
Забросил дед в море сетку -
вытащил щуку.
Не лягушку и не креветку -
не спрячешь ее за щеку.
Вся деревня смотрит из окон,
а щука трепещет: - Выпусти!
Повел старик туда-сюда оком,
вымолвил хрипло: - Глупости.
Это присказка. Сказку кто поймет,
кто версты сочтет погонные?
Ни деревни, ни моря - белый помет
там, где чайки гнездились поганые.
* * *
Home at last...
В небе - луна. В воде - золотой столп.
Маковка церкви восходит над хорами бора.
Тропинка прыгает к речке. Обрыв. Стоп!
Глохнешь в пряной трясине жабьего хора.
И - корпус качнулся вперед, когда
и запомнить бы всплеск луны, молнию ветки...
Но, как лягушачья кожа, обтягивает вода.
Брассом амфибий уходишь домой навеки.
* * *
|
Пролетала по небу заводная петушка
после дождичка в четыре так, в полпятого...
Ай, живая пролетала неощипанная тушка,
пером павлиньим покряхтывала!
Ах, поджаристо, жирно, на ощупь, в натуре -
от окна до калитки в озоновом слое -
аки посуху шла по лазури на курьих!
Дзинь!.. уронила яйцо золотое.
- Почем? - спросила ряба старушка, -
сия, заводная да с песнями?
- Петушка? бери - не хочу, - полушка!
- И возьму, а что? Нынче пенсия!
Да и грех это нынче на небо-то смотреть:
показуха все, обманки-душегубки.
Надо дело делать: терпеть-вертеть -
полетят в корыто золотые скорлупки!
|
* * *
Жизнь заполнена щами, вещами.
Детки - черти: чистюли и чуни.
Ох, любительница прощаний
из породы несчастных вещуний...
Ты бежишь за квартал на Неглинку,
покупать для души валерьянку…
Нет бы спеть под пластинку-вертинку,
да невмочь про копейку-жистянку.
СЕМЬ СЕМИСЛОЖНИКОВ
1.
Чем дальше и чем верней
всех речей оглупенье,
тем слово твое древней,
тем трудней песнопенье,
и тем отреченней стих.
Так душою нетленной
смотрим в глаза вселенной
и глаз не видим своих.
2.
Твердого солнца латунь.
А давно ль - золотое?..
Ты подумай: такое
время настало - июнь!
И покатится пухом...
Вспомнишь - огнем полыхнет.
Не завидуй старухам:
и твое все пройдет.
3.
Задремлешь, здесь и ложись
сказку дослушать во сне.
Скамья длиннее, чем жизнь,
места всем хватит вполне.
А кто там, ангел, петух
крылами бьет в небосклон...
Тонкое время старух
вяжется в петли времен.
4.
Все гуще клубится боль.
Ну же, ты знаешь слово,
ну разбуди, не позволь,
двуединства земного
кольцо разорвав кольцом,
ниткой дыма метаться.
Сон велел нам расстаться,
щука вильнула хвостом.
5.
М. А-ой.
Стих замечателен твой
поверхностной простотой
речи обыкновенной.
Так реки сокровенной
хоть и прозрачно лоно,
от головы наклона
чудный зависит секрет:
рыбка блестит или нет.
6.
Света легкая сила,
волей твоей узнаешь:
отлегла, отпустила
тайная лживая дрожь.
Знать, отторжествовали
подземной музы басы...
И давно уже встали
гирькою на пол часы.
7.
Трудно мне слово сказать.
Лучше не слушать - смотреть:
былинки стальная стать,
луны крылатая треть,
волны густая плотва
плескает в златом столбе...
Есть у меня все слова,
но что я скажу тебе?* * *
* * *
В гости пришла - ешь гороховый суп.
Трепать мочало - начинай сначала.
А впрочем, к кому бы ты ни постучала...
|
-
|
Здесь холодно что-то - нейдет зуб на зуб.
Дай прикурю... У брата Ивана
сестрица Аленушка упала в прорубь.
Ему, дураку, похмелиться в пору б, -
пошел на танцы, ни стрезва, ни спьяна.
Стемнело, подрался, до смерти избит
вернулся под утро. Кажись, полегчало.
Он письма писал, она - не отвечала...
Согрей мне чаю, а то знобит.
Спасибо. Как сам? Я к тебе ничего...
Тепло у тебя, вот и гайка с винта.
Пришла беда - отворяй ворота.
Ворота откроешь - там нет никого. |
* * *
И беда твоя, и вина:
очарованный участью дольней,
ты невольно вещей имена
отпускаешь с ладоней.
Что там ни утаи,
из распахнутой тары,
как шары, улетают твои
в тартарары товары.
Языком завороженным
еще прошурши:
- Холодное мороженое!
Горячие беляши!
* * *
У ведьмы всегда чисто в доме,
светло выскоблен липовый стол,
кот улыбается в полудреме, но зол -
зашипел и скрылся в печном проеме.
У ведьмы всегда в глазах пламя
костра, на котором ее сожгли,
русалочий парик до земли,
кожа - рубцами, узлами.
У ведьмы всегда под рукой отвары
забвения... Глоток взахлеб из котла -
и готова к взлету вторая метла...
А ворон все требует кары, кары.
* * *
Когда начинают петь весны нежные трубы,
легко разглаживается хмурое чело неба,
Зефир округляет пухлые детские губы,
все выше звенит ось колесницы Феба!..
Какой денек! Просыпаешься сам спозаранку,
с громом мускулистых дверей соскакиваешь со ступенек,
минут пятнадцать пинаешь консервную банку,
ныряешь в подсобку, насаживаешь на древко веник.
Пахнет мукой влажная пыль. Широким
зигзагом идешь, массируя спину тротуара.
Читаешь по веткам акаций зеленые строки...
А там - воробьев азартная свара!
Засмотришься, заслушаешься... Настоящая воздушная битва!
Так умеют скандалить лишь птицы и боги!
Подкинешь им хлеба. Скажешь торжественно: "Вита
нова!" Чихнешь. Присядешь покурить на пороге.
