АНДЕРС – ЗНАЧИТ «ДРУГОЙ»
(НА НЕОБЫЧНЫХ - ДЕРЖИТСЯ НЕБО)
Интервью с Мариной Палей для газеты «ВЕДОМОСТИ»
29.04.11.
Вопросы задаёт Майя Кучерская
М. К. Понимаю, Вы про это написали целый роман, и все же рискну спросить (с учетом, что
далеко не все пока его прочли): Что в итоге убило вашего героя? Почему эту боль разности оказалось невозможно перенести?
МАРИНА. Боль индивидуальна. Болевой порог, расположение болевых точек, реакция на боль – всё
это, даже при повальной киборгизации, пока не унифицировано.
М. К. Это именно русские не умеют петь
хором с европейцами (голландцами) или любой народ с любым народом?
МАРИНА. В моём романе нет ни слова о русских, не
умеющих петь хором с голландцами. Такие
аспекты меня не занимают. Мне интересны отношения на оси «человек – человек»
(то есть души - с душой, в том числе, души – с собой).
М. К. В романе не раз всплывает тема
перевода, переводимости. По-вашему, одна культура все же непереводима на язык
другой? Стена между ими и нами, которую ощущает Андерс, неодолима? Или все-таки
ее можно обойти, над ней взлететь?
МАРИНА. Спасибо, Майя. Вы нашли смысловой ключ к обзору
одной из сторон «Хора». Стена. Да, я считаю, что одна культура не переводима на
язык другой. Однако в романе «Хор», на мой взгляд, главный акцент не ставится на
межнациональном барьере как таковом.
Для меня – «стена между культурами»
– это всего лишь частный вариант непреодолимой стены между человеком и
человеком. Предвечной стены взаимного (экзистенциального) отчуждения - между
двумя сознаниями, даже между двумя сердцами. «Конфликт между культурами»,
который в романе «Хор» проявляет себя вторжением в приватную жизнь отдельной
семьи, - только один из предлогов обнажения этой стены между человеком и
человеком. Повторяю: один из.
В первой части «Хора» стена
скрывает себя за ужасами войны - кровью, горами трупов (она камуфлирует
себя «сплачивающей», т. е. отвлекающей
внимание «общей бедой»). А в налаженной,
«благополучной» жизни стена неизбежно
обнаруживает себя, оголяется… И она невыносимо страшна.
Кстати, определение «стена» можно было бы заменить определением
«пропасть». Интересный узор. После выхода романа мне написали из Израиля, что
слово «хор», в переводе с иврита, означает «дыра»… То есть получается, что жена Андерса регулярно
ныряла в некоторую дыру… чёрную?... Исчезала в пропасти… (А Майк, герой моего романа
«Клеменс», – и вовсе ускользнул из этого
мира через отверстие в зеркале…)
М. К. Насколько важно то, что события романа
разворачиваются в Голландии – важно для содержания и смысла романа, или
Голландия здесь – скорее представитель, просто хорошо Вам знакомый, вообще
европейского бюргерства?
МАРИНА. Я никогда не пустилась бы в столь огульные обобщения: «европейское
бюргерство». Европа большая и, при взгляде изнутри, очень разная. Кроме того: у
меня обрисована не «Голландия», а
голландцы, что совсем не одно и то же. Притом я имею в виду голландцев вполне определённых («босховских») видов. Ну, или тех, которые произошли
словно от заспиртованных кунсткамерных уродцев (привезённых Петром именно из
Голландии): ожили - и наконец-то доразвились до «нормальных» половозрелых
монстров.
Да, это «представители бюргерства», типичные для своей вотчины. Чтобы российский
читатель мог хотя бы чуть-чуть приблизиться
к пониманию такого трода типажей, ему надо
учесть множество черт сугубо локальной специфики, например: 1. всепронизывающую атмосферу кальвинизма
(советую посмотреть фильм Михаэля Ханеке «Белая лента» - правда, там представлен
протестантизм германского типа); 2.
крайнюю скудость природы; 3.
всеоболванивающую победу хайтеков; 4. безнадёжно-фундаментальное
господство het volmaakt system («совершенной» социальной системы), что я бы назвала, скорее, местным озлокачествлением плана Маршалла… Ну - и так далее!
Да, эти «представители бюргерства» хорошо мне
знакомы. Пишу только о том, что знаю - и что болит. А знание и боль, ясное
дело, нераздельны.
Кстати, Вы можете предположить, что мой взгляд на голландский вариант
бюргерства отчасти обусловлен моим положением иноземки. Но посмотрите гениальный
фильм «аборигена», Алекса ван
Вармердама, «De Noorderlingen» («Северяне»)…
М. К. В романе довольно язвительно
описывается жизнь обычных голландцев, вечеринки, разговоры , упорядоченный быт
– в чем источник такого глубокого раздражения повествователя (и похоже, Вашего
тоже), иронии?
МАРИНА. Иронии в романе «Хор», по-моему, нет. Есть
сарказм, яд – притом, я надеюсь, в химически чистом виде. «Обычный голландец»…
В смысле - «простой человек», да? Это определение (архаичный, но до сих пор
безотказный рычаг политических спекуляций) -
я бы свела в своём ответе к очень конкретному типу бюргера, о котором мы только что говорили. Вряд ли обыватель и
художник бывают, мягко говоря, в восторге друг от друга. Почему я должна
артикулировать эту банальщину?
«Простой /обычный человек», т. е. носитель/разносчик «коллективного бессознательного» (да уж!), никогда
ни за что не отвечает. Он раз и навсегда оправдан своей безмозглостью. Его катастрофическая
безответственность есть как бы результат его «простоты». А что
насчёт сердца?
У меня в романе «простые голландцы» омерзительны не тем, что «тупы», а тем,
что бессердечны. Они тупы именно сердцем, которое у них - не более чем мясной орган. Главный герой,
Андерс, шаг за шагом, проходит (обратили внимание?) семь кругов ада: друг – брат
– сестра – учитель – врач – священник – мать. И ни одно из этих адских
воплощений (в миру – это «простые» и,
разумеется, «набожные» члены общества) – ни один из тех, к кому погибающий Андерс обращается за советом, – даже мизинцем не
шевелит, чтобы его подержать. И дело не в том, что «формат» Андерсовой беды для них, скорее всего, необычен… Ведь если бы
Андерс получил от «ближних» - нет, не совет практического свойства - а направленное на него излученье любви - возможно, экзистенциальная
стена с женой не довела бы его до гибели. Но любви со стороны «ближних» он не встретил.
Потому что в бюргерском мирке, который я описываю, любви категорически нет. Не
верите? Почитайте Эриха Фромма…
«Обычный кошмар», на мой взгляд, достигает в тексте апогея,
когда Андерс приходит за советом к своей матери. На самом деле он
приходит к ней попрощаться... Не случайно, что на скорбной дороге в этой земной юдоли
завершающей фигурой оказывается именно мать… Обратите внимание, что Андерс
ничего не говорит ей о своей беде (хотя другим – пытался рассказывать). Он уже
не ждёт никакого участия. Поэтому сцена
визита к матери («простой голландке») – это, по сути, прощание с земной жизнью.
В целом же, у современного писателя не может не быть хтонического ужаса
перед человеком толпы – перед зловещей сутью самой толпы, массы. Он не может не видеть в стадном («обычном») человеке самое опасное существо
на Земле.
Это, конечно, истоптанное общее место. Но - можно ли «подверстаю» сюда один
ценный для меня эпизод? Эрик Курмангалиев. Неземной цветок. Певец с голосом
инопланетной птицы. Телеинтервью в
начале девяностых. Вопрос: какая именно фигура видится ему на наиболее одиозной
на современной российской политической
арене? (Далее следует длинный, очень длинный реестр разномастных проходимцев, аферистов,
напёрсточников – фамилию любого из них
мне омерзительно называть. Короче говоря, негодяи - на любой вкус!) Эрик как-то бесприютно-долго смотрит в
землю… Ему повторяют, уже с раздражением: «Так кто же, по-вашему, самый
одиозный из них на политической арене?!.» Эрик поднимает глаза - и занебесным своим голосом - застенчиво, смущённо так речет: «Народ…»
На «обычных людях», как они, с самодовольной тупостью изволят повторять, «земля
держится» (вот то-то и безнадёжно,
добавлю от себя). Зато на необычных - держится небо! Моим персонажем может быть
кто угодно, но любимым персонажем – только человек исключительных свойств. В определённом смысле, он врождённый воин,
бунтарь. Это не значит, что такой
индивид то и дело лезет на баррикады
(это, кстати, типичное занятие именно «обычных» - в их «краткой мятежной
юности»). У моего героя - бунтарский
склад ума и души, хотя внешне он (в том числе, из брезгливости к повышенному
вниманию со стороны «обычных») вовсе не маргинален… Он способен честно и внятно признать своё тотальное
поражение - а в этом, кстати, и состоит, на мой взгляд, абсолютная непобедимость
человеческого духа. И это открытое признание, в виде даже самоубийства, есть, разумеется, нечто прямо обратное так
называемому «христианскому смирению».
И ещё кое-что об Андерсе… Для героя
романа «Хор» (а этот роман является притчей), я считала нужным выбрать,
соответственно, наиболее обобщённое имя:
Человек, то есть Андрей… Что-нибудь из национальных вариаций на тему «Андрея»…
И вот, когда я уже отправила роман на публикацию, до меня внезапно дошло, что
по-нидерландски (как и по-немецки) слово
«anders» означает - «другой»! А имени такого
в Нидерландах не существует…. Оно есть, например, в Скандинавии… Как это могло
случиться? Ведь я говорю на нидерландском, я
произношу это слово по многу раз, ежедневно!
И я поняла, что это неслучайно. Андерс – принципиально иной. Отличный от
всех. (Мой Клеменс - тоже
«андерс».) И я не стала менять имени
героя. Хотя, если роман переведут на нидерландский, местная публика, возможно,
удивится. Одно утешение: удивится не только этому.
М. К. Жить в не родной языковой среде и
писать на русском трудно. Как Вы это преодолеваете, где подпитываетесь русским
духом и языком?
МАРИНА. Насчёт языковых «трудностей» в неродной среде - это скучный, заношенный, механически тиражируемый миф. Чужие языковые среды освежают,
дисциплинируют, дарят вам по-детски будоражащее
чувство подпольщика, террориста, героя нуара – вообще говоря, преступника, за которым гоняется весь Интерпол.
А «подпитка» мне не нужна. В корпусе
моих чувств напрочь отсутствуют
пробоины, через которые вытекало бы моё прошлое. Я не страдаю болезнью
Альцгеймера. У меня отличная память. Всё перечисленное напрямую связано с
«судьбой родного языка за границей». А новые словечки узнаю – как
большинство современных людей - из интернетных угодий, скайпа, форумов, чатов, книжек, журналов, кино.
М. К. В последнее время Вы бывали в России,
после многолетней паузы. Что в ней изменилось? Что-то стало лучше по сравнению
с началом 1990-х, или все только хуже?
МАРИНА. Генерация одних прохиндеев сменилась другой. Деньги перекочевали из одних карманов в
другие. То есть, в целом, как это ни тривиально звучит, ничего не изменилось. (Это, кстати, и отчаянный вскрик
феллиниевской Кабирии, когда она понимает, что ничего не изменилось - после колоссального в своём экстазе паломничества
на религиозный праздник.) Но мой эгоизм,
самым бесстыдным образом, рад этой неизменности. Ведь я получаю, по
сути, невозможное: возвращение в моё
детство и юность. (Которых, как мне кажется в Голландии, у меня никогда не
было.) И вот, на поверхности вещей, кое-что
может выглядеть слегка иначе: была, условно говоря, булочная, а теперь - сауна.
Но, в сути, в самой основе своей, - как говорила героиня моей питерской
повести, Аннушка, - это те же портки,
только гашником наружу.
М. К. И напоследок немножко расскажите,
пожалуйста, о Вашей жизни – чем Вы сейчас заняты, чем наполнен Ваш день? Это
для введения, перед интервью. В этом небольшом введении будут слова о Вас и
несколько о премии.
МАРИНА. В
моей жизни нет установленного распорядка. Равно как и «структурирующих»
механизмов. Мой день зависит, наверное, от снов, которые меня не отпускают. То есть,
главным образом, от моих настроений. Последнее время я ежедневно пишу стихи.
Они, под огромным напором, постоянно идут сквозь мою голову. Скорее всего,
стихи – единственная регулярность каждого моего дня.
22.04.11.
Maassluis,
Nederland
