“Каждый получает такую Марину Палей, какую заслуживает”

Проза Марины Палей переведена на пятнадцать языков; романы и повести входят в финалы престижных российских премий (Белкина, Букера, “Большая книга”); работы включены в обязательную программу изучения текущей российской литературы в России и за рубежом. Совсем скоро в столичном издательстве “ВРЕМЯ” выйдет новый “конфликтный” роман Палей “Клеменс”, вошедший в шорт-лист премии “Большая книга”

Ее имя гремело в девяностые: “Евгеша и Аннушка”, “Поминовение”, “Кабирия с Обводного канала”, “Месторождение ветра”… Публикации в “толстых” журналах,

выходивших тогда миллионными тиражами. Первая её книга, “Отделение пропащих”, вышедшая в 1991 г. в “Московском рабочем”. Оказалась, по счастью, и у меня.

Помню: маленький провинциальный книжный. До конца минувшего века лет девять. Я – тогда - студентка музучилища (зреющая для предательства нот ради букв): в сумке “Лолита” и журнал “Юность”. Через какое-то время (вероятно, простояла с открытой книгой долго), околдованная прозой-музыкой “Поминовения”, покупаю бесценные граммы:1р.60 к. Странно: разве это можно купить? Взять с собой? Навсегда? Насовсем? Перечитывать предложения? Абзацы? Страницы? Всю книгу? Удивляться?...

И - не удивляться ничему.

Расстраиваться пятнадцать лет спустя из-за того, что бесценные граммы исчезли: зачитали, не вернули - да как посмели?!.

“Учеба в ленинградском медицинском институте напрочь вытравила из нее слабые зачатки материализма…” - уверяла, помнится, аннотация, но в этом не было ровно никакой необходимости: войдя в конце двадцатого в узкие двери “Поминовения”, из Дома сего я уже не выходила.

Ксерокс машинописной страницы. 20 июня 1991 г.: РЕКОМЕНДАЦИЯ.

“Нечасто приходится писать официальную бумагу с восхищением. Рекомендуя Марину Палей в члены Союза писателей, я испытал эту редкую удачу. <…> Ее произведения имеют штучную, самостоятельную ценность. <…> Уровень исполнения способен привести в восторг не только интеллектуала, но даже сноба. Уверен, что Ленинградская писательская организация может принять Марину Палей в свои ряды не только со спокойной душой, но и с гордостью. Александр Мехихов”.

А потом – в середине девяностых, несмотря на успех, - эмиграция. Не только “внутренняя”, без который пишущий никогда не становится Писателем. Эмиграция, конечно, в Королевство: Нидерландов. “Принцесса Стиля” - а именно этот титул получила Марина в 1995-м в Роттердаме - и не должна жить где-то еще. Но страна тюльпанов оказалась и родиной Босха: адской красоты цветы выросли в ее прозе “европейского периода” (романы “Ланч”, “Жора Жирняго”, “Клеменс”, etc.). “Мой дар сочится ядом…” - скажет она о себе много позже. Я же, листая в московском книжном “Long Distance, или Славянский акцент”, обиженно не куплю книгу, написанную уже за рубежом. Не ведающий границ читательский эгоизм молодости не принял тогда “водораздела” синих, красных и белых полосок – флагов российского и нидерландского: но лишь на время. Очень короткое.

Из единственного интервью (для словенской газеты “DELO” - 17.08.05., Любляна):

DELO. За Вами прочно закреплена слава блистательного стилиста…

М. П. Когда слышу о ком-нибудь, что он – “стилист”, буквально, впадаю в тоску. На мой взгляд, “стилист” - это всего лишь автор, который, как сказал классик, неукоснительно соблюдает все пункты художественного договора с читателем. А разве не бесстыдно со стороны пишущего – эти “пункты” не соблюдать?! Не может быть двух литератур - “литературы высокого качества” и “просто литературы”. Искусство высокосортно по определению. Масскультура с чудовищной мощью, эффективно и безостановочностью, то есть на корню, истребляет в сознании читателей само представление о критерии качества. Фраза “автор, да еще и стилист” - трагикомична до абсурда. Это все равно, что вам бы сказали: такой-то является артистом балета и, знаете, вдобавок к тому, он еще и танцует!

А “он” и правда “еще и танцует” - см. Журнальный Зал в Русском журнале: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/redkol/paley/paley.html

“ФОТОТЕАТР” и дизайнерские работы Марины Палей завораживают. Щелчок “мышью” - и вот вас пристально, несколько отстраненно - разглядывает кинодива в стиле 60-х ушедшего века. Впрочем, это лишь одна из масок. Так, вероятно, бывает, когда поэт является еще и актером, причем оболочка поэта-актера буквально набита разнообразными сущностями. Набита плотно, как икрой! Эти роли-икринки-субличности, безостановочно множась, готовы взорвать бренный телесный футляр. И что с того, если очень многие из них вовсе не предназначены, по природе своей, для реализации в слове?

Но, похоже, для “реализации в слове” предназначены как раз иные критики, кормящиеся творчеством писателя. Кормящиеся, замечу, удручающе часто с неряшливостью полной безответственностью. “Гибок язык человека; речей для него изобильно всяких; поле для слов и сюда и туда беспредельно^[1]”. И даже лестное сравнение с Набоковым вышло Марине Палей боком: ее тут же сослали “в тень” последнего. А поставили этих двух писателей в один “ряд”, разумеется, по причине нахождения их физических субстанций вне метрополии и “стилистического щегольства”. Да уж: воистину значимые признаки для методологии критического анализа! Но у Владимира Набокова и Марины Палей действительно есть, как минимум, один безусловный, перевешивающие любые прочие, общий родовой признак – это пожизненно-стойкое, целенаправленное и неукоснительное рыцарское противоборство, мощное интеллектуальное и эстетическое противостояние - любой модификации свинства и пошлости. “В жизни как она есть”. В литературе. В сферах мысли и чбгувства как таковых.

А что же “Клеменс”? Названный критиками элементарной школы “гомоэротичным”, роман этот вызывает множество толков и споров неспроста. Искрометный шедевр мысли и стиля a priori не может быть втиснут в нишу т. н. гомосексуальной литературы: угол обзора, широта охвата, точка отсчета у автора таковы, что изначально не подлежат классификации “по житейскому принципу”. А раздражает он лишь тех, кто увидел себя наконец в истинном зеркале. Перефразируя же Тимоти Лири, можно сказать: каждый получает такую Марину Палей, какую заслуживает. Смеясь над трусостью и убожеством обывателей, она бесит именно рожденных ползать. С умеющими же летать – летает!

Наталья Рубанова

^[1] Илиада, песнь 20, ст.248-249