"О-мм", - пела я во сне, скрестив ноги на серой скале.

"О-ом", - пели рядом четыре буддийских монаха, такие же бритоголовые, как я.

Мы сидим с ними кругом, под нами летает орел и плывет грозовая тяжелая черная туча. Но мы устремляем взоры к сияющей ледяной вершине, раздвоенной, как рыбий хвост, и пребываем в единстве с природой Будды. Никто из нас пятерых сейчас не боится смерти. Если в течении этой песни тебя потревожит смерть, ты достигнешь бездонной чистоты, глубокого покоя, запредельной ясности, словом, просветления.

Внезапно пять ярких радуг прорезали небо. И лишь пустая одежда, которую мы когда-то носили, упала на камни.

 

Несколько раз я видела этот сон. Точка-в-точку повторенный, без малейших изменений. Встанешь и поешь потом целый день:

- Ом! - Запекая на кухне бутербродики с сыром.

- Ом! - Когда варю семье каши и борщи, гуляю во дворе с собакой, шагаю с сумками в прачечную или бегу с авоськой за хлебом.

И мне подпевают во всеуслышанье заоблачные мои бритоголовые товарищи.

Всякий раз я рассказывала об этом сне мужу Лёне. Всякий раз говорила ему:

- Лёня, радость моя, вот где мне бы хотелось когда-нибудь побывать. Боже мой! Хоть когда-нибудь!!! Горы Гималаи, страна Непал...

- Я тебе обещаю, - он отвечал, мой дорогой, бесконечно любимый Лёня. - Ты там побываешь.

И вот однажды приходит он домой и говорит:

- Случилась удивительная вещь. Сижу я в мастерской пишу картину - два метра на четыре - "Инопланетянин и ангел", вдруг телефонный звонок. Звонит мой земляк, уральский художник Володя Наседкин. Они там у себя на Урале задумали художественный проект "Урал - Гималаи - Тибет". Им эту экспедицию спонсируют альпинисты. Так что в конце апреля мы - группа продвинутых художников с Урала отправимся в Непал.

- ... а я? - говорю я упавшим голосом.

- Что - ты? - удивился Лёня. - Ты что, уральский художник? Пойми, туда едут серьезные люди, мои друзья, крепкие уральские парни: один Наседкин Володя чего стоит! Шабуров Саша - Иисус Христос. Брюханов и два Пономарева. Пономарев-первый - капитан, он был матросом, бороздил моря и океаны, сейчас он раскрашивает подводные лодки. Второй Пономарев - музыкант, у него ансамбль тибетской древней музыки!.. Вот я уже и карту купил, - говорит Лёня. - Ведь я сын учителя географии, мне без карты никак нельзя.

И он разворачивает перед моим носом бело-голубую карту, где белое - это вечные высокогорные снега, а голубое - зеленые долины и влажные субтропики.

- Вот оно, Королевство Непал, - торжественно объявляет Лёня. - Вот Главный Гималайский Хребет или Большие Гималаи. Гора Эверест. Монастырь Тьямбоче. Там, кстати, хранится скальп снежного человека. Вокруг Эвереста громадный Национальный парк. Смотри, нарисован снежный барс, винторогие козлы и эдельвейсы. Это долина Катманду - музей под открытым небом. А в четырех километрах от столицы - буддийский монастырь и ступа, ей две тысячи лет! Священная река Бхагмати. Как все подробно изображено. Храм Па-шу-па-ти-натх! Тут очень почетной считается кремация, - доверительно сообщает Лёня. - Тебя сжигают и твой пепел сбрасывают в воды Бхагмати, чтобы он доплыл до еще более священного Ганга! А вот область Лумбини, граничащая с Индией! Там джунгли, дикая жара, слоны, бенгальские тигры, черные носороги, крокодилы, и здесь родился Будда! Короче, как я погляжу, Непал, - подвел итог Лёня, сворачивая карту, - это жемчужина Индийского полуострова.

- Так, - я сказала. - Кому снился сон? Мне? Или уральским художникам?

Кто должен ехать в Непал, взбираться на древнюю буддийскую ступу, крутить колесо вечности и возжигать благовония, распевая мантры? Кто днями напролет в нашем забытом богом Орехове-Борисове изучает священные тексты прямо на тибетском языке о развитии Великого Совершенства, о смерти и освобождении? В общем, знай: я прощу тебе всё, - сказала я мужу Лёне. - Но никогда не прощу того, что ты не взял меня в Катманду!

Лёня мрачно стал ходить из угла в угол. Наконец, он сказал:

- С Наседкиным я насчет тебя договорюсь. Но платить за твой билет нам придется самим. И учти, на дорогу уйдет весь семейный бюджет. Ты готова к тому, что мы съездим на несколько дней в Непал - ...и всё?

- Да, готова, - сказала я.

А наш сын Сереня сказал:

- Ну, вы полные психи.

И мы начали подготовку к путешествию.

Во-первых, мы провели серьезную двухнедельную противомалярийную блокаду.

Второе - по двум потрепанным брошюрам времен застоя мы с Лёней тщательно изучили достопримечательности Непала, монастыри, пагоды и ступы, местные обычаи и обряды, фауну, флору, и некоторые народные приметы: например, мы оба приняли к сведению, что не стоит лакомиться ушами ворованного слона - голова заболит. И не надо есть подгорелый рис, а то поглупеешь.

Все это время Володя Наседкин являл собой чудо организаторского таланта, звонил, беспокоился, как идет подготовка, а чтобы наше посольство в Непале оказало уральцам всемерную поддержку, пообещал, что я, московский детский писатель, привезу в подарок их детям свои книги, плюс книги столичных классиков детской литературы с дружескими автографами! И устрою им яркое запоминающееся выступление.

- А ты готов к встрече с местными богами? - спросила я у Наседкина по телефону.

- Это и будет содержанием нашего художественного проекта, - ответил он. Но на всякий случай раздобыл для каждого участника экспедиции какую-то неправдоподобную суперстраховку.

- Даже если твое тело надо будет на вертолете снять с вершины Эвереста, а потом его снова туда водрузить, это можно будет осуществить по Володиной страховке, - с гордостью говорил Лёня.

Он вообще так гордился Володей, что даже не забрал у него авиабилеты, которые Наседкин купил при помощи туристической фирмы "Кайлас", названной так в честь священной горы, где отдыхает от забот и треволнений мира великий бог Шива - большой покровитель Непала. Мы только знали, что рейс "Москва-Катманду" бывает редко - раз в две недели. И самолет летит вечером 23 апреля.

Поэтому 22 апреля в субботу без лишней спешки я раскладывала на диване и стульях наши новые кроссовки, куртки, майки…Эмоции сдержаны, нервы как струна, сосредоточенность полная. Отправила отца за "байгоном" от злых непальских комаров. Он вернулся и говорит:

- Там есть "байгон" только от непальских муравьев. В муравейник кладешь, поджигаешь, дымовая завеса и все муравьи разбегаются - кто в сторону Индии, кто в сторону Китая. Продавщица мне так сказала. Я не стал покупать. Сто рублей назад принес.

Я его накормила обедом. Он поел, попрощался, дал мне отцовское благословение и ушел. Тут приходит Лёня с мешком лекарств. Он был единогласно назначен уральцами главным врачом экспедиции. Так что на всех накупил жемчужную россыпь желудочных средств, антибиотиков, пластырей от мозолей в случае далеких переходов, средства от укусов ядовитых змей и насекомых, мази от ожогов, от обморожений, одноразовые шприцы, аппарат для измерения давления,

сердечные капли, активированный уголь, обезболивающее, обеззараживающее, транквилизаторы для легковозбудимых участников экспедиции, таких, как Саша Шабуров, антидепрессанты для всех остальных, средства от цинги, витамины, минеральная подкормка - все это он разыскал, притащил, мой заботливый Лёня, и положил в безразмерный рюкзак экстремального красного цвета.

(Лёня специально его приобрел для непальского путешествия. Я слышала, как один продавец спросил другого: "Зачем этот тип купил такой красный рюкзак?" А второй ему ответил: "Зато он нигде не потеряется. Его будет видно с вертолета.")

Затем: сухие супы, сухое пюре, чай, кофе, целебные травы, видеокамера, два фотоаппарата - один специальный, чтобы передать натуральный цвет неба, не засвеченного солнцем, второй - тяжеленный, с панорамным объективом - его всучил Лёне фотохудожник Валерий Силаев. "Не с мыльницей же, - сказал он, - лететь в такие места на Земле!"

Сидим - раздумываем, что берем, что не берем, ведь впереди сутки, и нам еще сто раз позвонит Наседкин и скажет во сколько завтра встречаемся в Шереметьево. Поздний вечер, двеннадцать-начало первого, мы собираемся ложиться спать.

Вдруг зазвонил телефон.

- Кто это - так поздно? - Лёня поднимает трубку.

Дальше я слышу, он говорит:

- Володя, ты шутишь?.. Так ведь сегодня двадцать второе, а ты говорил двадцать третьего ночью… Что "сутки с ночи начинаются, не с дня" ? Как - регистрация закончилась?!! Во сколько наш рейс? В час ноль пять?!!

Он кладет трубку и мы с ним стоим окаменелые.

- Пять минут на сборы, - тихо говорит Лёня.

Как мы с ним кинемся! Как забегаем! Побросали все, что могли в рюкзаки без разбору! Напялили первое попавшееся, я влезла, босая, в кроссовки и почему-то бросилась чистить зубы, закрывшись в ванной. Лёня рвётся, кричит:

- ЧТО ТЫ ТАМ ДЕЛАЕШЬ???

А сам выкладывает из рюкзака штатив от камеры.

- Я штатив не возьму, - кричит. - Лишняя тяжесть!

- Ты с ума сошел! - кричу я. - Чем мы будем обороняться от обезьян?

- Где моя соломенная шапка, - кричит Лёня, - как у Редьярда Киплинга, когда он жил в Кумаоне???

Через семь минут наш сын Серёня втолкнул нас в лифт, а еще через пол-минуты мы бежали ночным двором под звездным небом Орехово-Борисова в дичайших клетчатых штанах и ярчайших куртках. Из кармана у Лёни выглядывал маленький человек Никодим, которого я шила три месяца из мягких тряпочек, а Лёня мне позировал. Мои новые кроссовки сияли в темноте серебряными катафотами, а Лёнины соломенная шапка и красный рюкзак экстремального туриста будоражили воображение подростков, пивших пиво у подъезда.

Вдруг Лёня остановился и закричал:

- Стоп! Я должен вернуться!!!

- Что??? Что такое?

- Я забыл… КАРТУ НЕПАЛА!!!

- Ни шагу назад! - Я кричу. - Там как-нибудь сориентируемся!

Выбегаем на шоссе. Берем машину. Лёня водителю:

- В Шереметьево! Скорей! У нас самолет в час ноль пять.

Водитель:

- Твой самолет, парень, уже улетел.

А Лёня:

- Гони, друг! Успеешь - договоримся.

Двадцать минут первого мы мчали из одного конца города в другой со скоростью сто тридцать километров в час. Дороги, к счастью, были свободны. За кольцевой мы понеслись так, что нам казалось, мы не касаемся колесами асфальта. В час ноль три, почти не дыша, мы взбегали на второй этаж аэропорта Шереметьева. Навстречу нам выскакивает взъерошенный молодой человек в зелененьком клетчатом пиджаке из турагентства "Кайлас" и на ходу протягивая наши билеты, бормочет:

- Бегите к таможне. Последний рейс. Все работники Аэрофлота уже ушли. Я попробую поискать кого-нибудь, кто вам выпишет посадочный талон.

Не понимая, какая нас ждет судьба, запыхавшиеся, возбужденные, мы проходим безлюдными полутемными лабиринтами и за стеклом видим сонную таможенницу.

- Скорее, скорее!.. - зовет ее Лёня. - Самолет еще не взлетел!

- Где ваш посадочный талон, - говорит она равнодушно.

- Вам его принесут, - обещает ей Лёня. - Пропустите нас. А то Володя Наседкин, мой лучший уральский друг, не позволит поднять в небо самолет.

Вдалеке мы видим, как отчаянно мечется по залу и рвется в закрытые двери клетчатый зелененький пиджак турагента из "Кайласа". Час пятнадцать. Время идет. И ясно, что наш самолет нас ждать не будет.

Лёня встал, навалился локтями на бортик и закрыл глаза.

Я говорю:

- Лёня! Радость моя! Не переживай, полное спокойствие.

А Лёня:

- Ну ты же сама потом будешь говорить…

А я:

- Я тебе клянусь, что я ничего тебе не скажу. Ни слова упрека! Это божественное провидение.

- Выходит, что Бог меня не любит?.. - спросил Лёня, чуть не плача.

- Что ты такое говоришь??? - я говорю. - Как можно тебя не любить?!!

Мы видим, как в пустынные лабиринты с наглухо замурованным от нас летным полем входит наш турагент. Как он медленно идет к нам и уже на почтительном расстоянии начинает разводить руки в стороны.

В полутьме я вижу только разведенные кисти рук и еще раз понимаю, какой это гениальный красноречивый жест.

- Самолет взлетел, - произносит он совершенно излишнюю фразу.

Мы выходим на улицу, снова берем такси. Турагент едет с нами, конечно, он огорчен, но учтите, он говорит, все всегда происходит так, как и должно быть.

- Где вы это прочитали? - спрашиваю я.

- У Саи Бабы, - он смеется. - Ведь мы на Индийский полуостров отправляем не только "челноков", туристов, но и паломников. Иной раз на одном рейсе летят буддисты, индуисты, кришнаиты, бабаджисты, последователи Саи Бабы… Так что мы тоже в курсе восточной философии.

Дальше он говорит:

- Билеты ваши пропали. Групповые билеты не обмениваются и не принимают обратно. У вас есть шанс догнать свою группу, если вы купите новые билеты - сначала до Индии, прилетите в Дели, а там как-нибудь достанете билет до Катманду. Так будет добираться второй Пономарев.

- Ну, передайте ему тогда, - говорит Лёня, - вот эти лекарства.

- Не огорчайтесь, - сказал этот мудрый молодой человек, вышел из машины и растаял в ночи. А мы поехали дальше.

- Как съездили? Откуда возвращаетесь? - стал спрашивать водитель.

Все окна темные. Только у нас горело окно.

- Я думал, вы все-таки успели, - сказал Сереня. - Самолет держали до часа двадцати пяти. Я следил по интернету. Маленький такой нарисованный самолетик. "Москва-Катманду". Он стоял-стоял, потом раз! и улетел.

- Давай завтра пойдем гулять в Коломенское? - сказал Лёня, засыпая.

- Конечно, пойдем! - сказала я.

Всю следующую неделю мы вяло позванивали в "Кайлас", они в свою очередь вяло размахивали нашими билетами перед носом у Аэрофлота, пытаясь хоть сколько-нибудь нам вернуть, хотя бы малюсенькую страховку. Все это было напрасно. И я попросила Лёню забрать у них авиабилеты. Мне захотелось вывесить их на стенке у нашего изголовья. Чтоб эти билеты напоминали нам о тех сказочных неведомых далях, в которые мы могли бы попасть, но они отодвинулись, как горизонт и так и остались недосягаемыми.

Естественно, Лёня отправился в турагентство в субботу, в предпраздничный нерабочий день - назавтра была Пасха, послезавтра Первое Мая. Ну, ему за его страдания оставили билеты у вахтера. Он сунул их в карман и пошел гулять по Москве. Тепло, все цветет - сирень, вишни, яблони, желтые одуванчики…Он и не заметил, как очутился на Коровьем валу. Смотрит - кассы Аэрофлота. Ряд стеклянных витрин, зазывающих в разные страны. Кассы закрыты.

Все кассы были закрыты, кроме одной. Он толкнул дверь и вошел. У компьютера сидела женщина.

- Садитесь, - сказала она.

Лёня сел …и начал свой рассказ. Он рассказывал ей о своем детстве, о тихом уральском городке Нижние Серги, в котором он родился и вырос, о том, что сам он - сын географа, врач по образованию, а по призванию художник. Подробно обрисовал сюжет картины "Ангел с инопланетянином". И плавно перешел к тому, что никогда не мечтал ни об Индии, ни о Непале. Жена - та, действительно, как ненормальная, спит и видит во сне Королевство Непал. Но как бы там ни было - вот они билеты, а мы с женой - тоже вот они, хотя это явный парадокс.

Женщина взяла у него билеты и сказала:

- Первое, что мы сделаем - это переведем их из групповых в индивидуальные. Теперь посмотрим - есть ли в самолете свободные места? Рейс в Катманду будет ровно через неделю. Ну, надо же! Как раз два места у окошка. И два обратно - через две недели. Не больше и не меньше - ровно два!

Лёня, ошарашенный, сидел перед нею, не смея поверить в реальность происходящего. А эта удивительная, странная женщина выписала ему новые авиабилеты на 7 мая.

- Только не перепутайте, - просто сказала она, провожая его до двери. - Ночь седьмого - значит шестого вечером. Час ноль пять. За два часа до отлета начинается регистрация. Счастливого пути!

- И тут я обнял ее, - рассказывал мне Лёня. - И хотя она была крупная женщина в зрелом возрасте, ну, знаешь, начальник смены агенства по продаже билетов Аэрофлота - мне показалось, я обнял воздух.

Это был ангел.

А мы опять предстали перед таможенным контролем.

- Зачем вы едете в Непал? - строго спросил нас с Лёней таможенник, пронзительно глядя нам прямо в глаза.

- Я уже и не знаю, - ответил Лёня.

Хотя он как раз имел четкий и ясный план действий. Незадолго до нашего фальшстарта он отправился с фотоаппаратом в зоопарк и часа четыре снимал там животных из гималайского региона. Он снял трех бурых гималайских медведей плюс одного черного с белой грудью, потом крупным планом лицо гималайского орла и гималайского журавля, тоскливый взгляд из-за решетки мохнатого винтогорогого козла и нежнейшую белоснежную птицу колпицу лопатеня с длинными ногами и крупным, плоским, расширенным на конце, в виде лопаты, клювом.

- Как много зверей в зоопарке, которых вывезли насильно из Гималаев злые люди! - сокрушался Лёня. - А я проведу акцию противостояния. Я напечатаю большие фотографии этих животных, отвезу в Непал, помещу их портреты в естественную среду обитания и сфотографирую. Это будут фотографии фотографий - грустный и поэтический акт беспомощности, жест отчаяния, показывающий миру, что нельзя быть такими безжалостными.

- Но это не все, - сказал мой муж Лёня, понизив голос. - Тут присутствует еще один аспект - магический, поскольку фотография всегда в какой-то мере забирает тени и души, тело света и тело сна…

И вот мы летим над целым миром, Леня выпил вина - свою долю и мою, расслабился, зайкайфовал, и сразу сочинил экспромт про непальца, который мирно спал слева от него, по-детски подперев щеку рукой, украшенной золотым кольцом с сапфиром.

- Непалец, - громко продекламировал Лёня,

Надел перстень на палец!

Тут нас заинтересовала надпись на майке у одного парня. Текст был на английском, а сверху нарисовано густое зеленое дерево.

"Сначала я думал, что боролся за жизнь дерева, потом - что боролся за сохранение Амазонской сельвы. Теперь я понял, что борюсь за человека."

Чико Мендес, убитый в борьбе за сохранение Амазонской сельвы."

Вообще этот самолет был наполнен удивительнейшими типами,

из тех, кого увидишь случайно на улице и долго-долго будешь смотреть ему вслед.

Какой-то взъерошенный рыжий ирландец в круглых очках летел в Индостан искать истоки происхождения человечества, а также пути миграции древнего человека оттуда по всему миру. Не больше и не меньше.

Российские офтальмологи, сидевшие неподалеку от нас с Лёней, надеялись на сей раз еще ближе подойти к заветным горным пещерам, в которых, они это выведали у верховных тибетских лам, до наших дней сохранился так называемый Генофонд человечества из людей разных эпох и цивилизаций, в том числе атлантов и лемурианцев. Погруженные в состояние глубокой сосредоточенности и медитации, тысячелетиями сидят эти носители божественного знания в тайных гималайских пещерах, предназначенные страховать жизнь на поверхности Земли. В случае глобальных катастроф именно они помогают людям не одичать или дают ростки новой человеческой жизни.

Кто-то летел в Непал курить гашиш.

Двое харьковчан - муж с женой - направлялись в Лумбини на родину Будды в джунгли ловить и продавать тропических бабочек. Это у них семейный бизнес. Нам с Лёней они сразу не понравились.

Кто-то намеревался сплавляться на лодках по бурным непальским рекам. Кто-то планировал покорить Эверест. Хотя в мае уже начинают дуть муссонные ветры, несущие влагу с Индийского океана, лить муссонные дожди. И облака заволакивают вершины.

А один там Валера в солидном возрасте из Владикавказа с двумя аспирантами вообще собирался и сплавиться по бурной реке, и покорить Джомолунгму, но только боялся, что не успеет обернуться к отлету самолёта.

Причем эти экстраординарные люди были столь радушны, что уже на рассвете, когда погасли звезды, а первые лучи солнца осветили под крылом Ил-86 выжженные пустыни, пересохшие русла рек и желто-коричневые кратеры - то ли ландшафты Марса, то ли Луны, нам с Лёней вовсю предлагали:

- А что, ребята, давайте и вы с нами?

И мы прямо не знали, что выбрать, но сразу решительно отказались сплавляться по гималайской реке, даже в спасательном жилете и в каске, поскольку мой муж Лёня умеет плавать исключительно на спине при тихой погоде и в абсолютно спокойной обстановке.

Потом я увидела красную землю Индии, равнина, равнина - и вдруг - совершенно внезапно - на нас накатили горы. Зеленые, лесистые, заоблачные, почти необитаемые - редкий случай, когда вспыхивало солнце, отраженное плоской крышей человеческого жилья. Наш самолет почти касался брюхом древесных крон, и всякий раз чтобы перелететь через вершину этих высоченных гор, нам надо было хоть немного забирать повыше.

И вот мы приземляемся в Катманду, и в аэропорту опять волею случая не встретив улетавших в тот же миг на нашем самолете обратно уральских художников, (ни Володи Наседкина, который побывал в столице Тибета Лхасе, что означает "обитель богов", ни Саши Шабурова - Иисуса Христа, затусовавшегося на родине Будды, ни Пономаревых, ни Брюханова) - мы с Лёней вышли на другом конце Земли и моментально растеряли всех своих попутчиков.

Оглушенные, растерянные, мы стояли на обочине дороги, даже не представляя, что нам предпринять. Пыль, жара! К нам подскочила шумная толпа непальцев. Они стали радостно выхватывать из рук наши вещи, что очень нервировало Лёню. Он боялся, что они схватят его фотоаппараты, видеокамеру и убегут - такие непальцы легкие, быстрые, зыбкие, как дельтапланеристы.

На облезлом разболтанном автомобиле по каким-то колдобинам в клубах пыли они повезли нас в отель "Центральная точка", пообещав, что это будет недорого. Кажется, мы там с Лёней были единственные постояльцы. Очень уж нам оказывались великие почести: распахивали перед носом парадную дверь туда и обратно, а во дворе швейцар с золотыми галунами сколько раз пройдешь мимо него - столько раз вытягивался во фрунт и отдавал честь.

Надо было поменять деньги. Тут опять Лёню ждал нервный стресс: он отдал в окошечко совсем новую пятидесятидолларовую бумажку - а ему аккуратно на ладони протянули ветхие, истонченные до дыр непальские рупии с подозрительными картинками. На бумажке в пятьсот рупий были нарисованы тигры, сотенная - с носорогами, десять рупий - винторогий козел знаменитый гималайский, пятьдесят рупий - другой козел с мохнатой шеей, пятерочка - яки, рупия - скачущие газели, а на обратной стороне везде король Махендра в очках и в средневековом шлеме со страшенным пером на макушке, по-видимому страусиным!

В общем, нам стоило отдохнуть и немного успокоиться, прежде чем выйти в этот город и уже затеряться в толпе. За окном очень близко располагалось кирпичное строение, по форме напоминавшее фрегат в разрезе. Там была палуба, нос, корма, несколько кают, грузовой отсек, а вместо парусов надувались и трепетали на бельевой веревке воздушные сари. Причем по всей "палубе" были разложены самые невероятные, всех мыслимых фасонов и расцветок, дичайшие в мире шляпы, штук их лежало сто! Пес лаял, щебетали птицы, смех, пенье, разговоры, такая царила праздничная атмосфера! А уж из-за "фрегата" с улицы надвигалось неслыханное по глубине звучание может быть поющих раковин, может быть, гималайских горнов.

Мы выскочили из отеля и поспешили мощеной булыжником мостовой на этот звук. Я шла потрясенная, вытаращив глаза, с разинутой варежкой, потому что Непал, о котором я столько мечтала, обрушился на меня в своем великолепии.

Среднековековый город гудел, как шмелиное гнездо. Толпы людей плыли по его узким улицам - поистине вавилонское столпотворение! Ибо тут были густо перемешаны народы всего мира. Даже не верилось, что до середины прошедшего века взглянуть на Непал удалось всего-навсего пятидесяти иностранцам! И это за многотысячелетнюю историю страны! Еще каких-нибудь сорок лет назад Белые ворота Катманду были закрыты для чужеземцев.

А тут - пожалуйста, со всей душою, вдоль уходящих за горизонт рыночных рядов, магазинчиков, лавочек идет фантасмагорическая торговля древностями, бесценными сокровищами Али-Бабы - на витринах и на прилавках лежат украшения местных племен и народов - киратов, лимбу, лепча и кхампа. Ковры - невиданные! Вышивка по черному бархату золотоми нитями, кашмирскими жемчугами. Простые домотканые одежды, с орнаментом из мифических животных. Доспехи и холодное оружие бхотов, шерпские валеные сапоги, тибетские раздвижные трубы, гонги, позолоченные райские птицы, брозовые индуистские божества. И Будды, Будды, Будды - всех видов и мастей, сидящие на лотосе "в лотосе", одной рукой касающиеся Неба, другой Земли - бронзовые, серебряные, золотые, яшмовые, сандаловые, можжевеловые - и каждый с той неповторимой, на всю Вселенную прогремевшей блаженной улыбкой, которую мне - со своей - придурковатой - боюсь, никогда не постичь, как я ни разгуливай по Непалу, и как ни увлекайся буддистской и дзен-буддийской литеатурой.

Мы с Лёней настолько обалдели от всего, что забрели в харчевню. Нам дали сильно перченых тибетских пельменей с пивом-чанг, а после заманили в курильню опиума. Там мне и Лёне приветливо предложили на выбор марихуану, настой мухоморов и даже ЛСД. Но мы как-то не решились.

- И так ты, Маринка, - мне Лёня говорит, - всегда и везде себя чувствуешь "под мухомором". А у меня жизненное кредо на сегодня на шесть часов вечера по непальскому времени таково: "Ничто не пьянит так, как трезвость!"

Кстати, о непальском времени: в центре города посреди площади стоит грубая базальтовая стела. На ней высечен рельеф жутчайшего шестирукого божества, увенчанного короной и перевязью из черепов. Так вот, потрясая мечом и трезубцем, он пляшет на ком-то слоноголовом, да еще прихлебывает из черепа дымящуюся кровь.

В связи с этим кровавым пиршеством губы его с подбородком разукрашены кармином, сам он иссиня-черный, белки его глаз ослепительно белые, белый цветок лотоса он держит в одной из шести рук, а над ним два огненных солнца в звездном небе! Ну, это такая, скажу я вам, жизнерадостная картина - мощная, карнавальная, с космическим размахом. Хотя там явно происходило что-то кошмарное, вся эта феерия так поразила меня, что я даже решила с ним сфотографироваться.

И что вы думаете - когда я подошла к нему, у меня тут же остановились часы. Сначала я не придала этому особого значения, подумала, села батарейка. А потом выясняется, что этот громадный вселенский плясун - одно из воплощений бога Шивы. Индуисты называют его Кала Бхайрава, что означает Ужасное Всепожирающее Время.

Более мягкие и нежные, чем индуисты, буддисты зовут его Махакала - Божество Великого Времени. Но и те и другие отлично знают, что время в Непале, охраняемое Махакалой, течет не так разрушительно, как везде - пока ОН пляшет, время замедляет свой бег…

А в самом центре Катманду на Дарбар-Сквер время и вовсе замерло. То, что нас там окружило, можно лишь увидеть во сне или в каком-нибудь фильме про древние восточные дела: средневековые дворцы и храмы, воздушные многоярусные пагоды, каменные божества, выраставшие прямо из земли…

И тут же, на Дарбар-Сквер, за десять рупий нам с Лёней предложили посмотреть живую богиню. Лёня на всякий случай сразу отказался. А я поинтересовалась - чье- де это воплощение, и из какого пантеона?

Оказывается, живой богиней может стать любая трехлетняя девочка из касты ювелиров по золоту, прошедшая довольно суровый конкурс. В жюри входят астрологи, маги, священнослужители… Сначала они выбирают самых прекрасных, самых женственных претенденток: живая богиня Кумари - это человеческое воплощение многоликой, но очень юной Дэви, которая символизирует женскую энергию, царящую в мироздании.

А дальше начинаются разные ужасы: истинная богиня должна пройти через испытание, которое не всякий взрослый выдержит, а ребенок - вообще один из тысячи. Девчонок оставляют одних на ночь в комнате, уставленной изваяниями чудовищ. И вот мифические зверюги начинают "оживать" при колеблющемся пламени свечей. В этот миг с истошными воплями в комнату врываются люди в зловещих масках, они дико скачут и совершают устрашающие пассы. Ну, тут тебе и шествие скелетов, прекрасно организованное, и расчленение трупов… Короче, полный набор, чтобы нормальному человеку завопить во все горло и броситься бежать. Так, собственно, все и делают - кроме одной-единственной девочки. Причем всякий раз одной, вот в чем загадка! Девчонка спокойно смотрит на этот тарарам, пока всем станет ясно, что это не обычное человеческое существо. Тогда ее ведут к королевскому брахману, тот благословляет ее и до двенадцати лет объявляет богиней Кумари - покровительницей Непала.

Кумари все любят и уважают, именно к ней отправляется на ежегодное поклонение король, чтобы спросить у нее разрешения, можно ли ему дальше править страной.

Живет она отшельницей, окруженная жрецами. Лишь один раз в году, как у Лакшми, Сарасвати и прочих старших богинь, у крошки Кумари тоже есть свой праздник. Ее вывезут на шумные, бушующие улицы, где будут неистово плясать огромные фантастические маски. Три дня и три ночи танцует весь Непал, пока богиня Кумари совершает объезд опекаемого ею города. Сам король выйдет на площадь, чтоб на глазах у своего народа склониться перед ее таинственной властью. А возле храма Нараяна, расположенного как раз напротив ее жилища, пронесутся образы Бога Времени Махакалы и его жены Махалакшми.

Целый год вспоминает Кумари о сладостных минутах своего торжества, сидя в заточении как раз на Дарбар-Сквер, где мы волею случая оказались. Вход в ее дом охраняют огромные каменные львы. Но если ты немного заплатишь, то входи во дворик, богиня выглянет в окошко, и ты увидишь ее бесстрастное лицо с подведенными черной тушью глазами и разверстым "божественным оком", нарисованным у нее на лбу.

- Я не пойду смотреть, - ворчливо сказал Лёня. - Я буду все время думать, как она станет жить, когда все кончится. Как вернется домой, чем займется? Удастся ли, я не знаю, вот этой девушке найти себе дело по душе?

Я говорю:

- Тебе это трудно понять, поскольку ты, Лёня, придерживаешься иных космогонических концепций.

- Я вот каких придерживаюсь концепций: детям нашей планеты - счастливое детство, - сказал Лёня и до того строго взглянул на двух типчиков, которые за небольшую сумму хотели явить нам живую богиню, что те стушевались и растворились в закатных сумерках.

- Наверное, в этом Непале большое количество прохиндеев, - гуляя, доброжелательно говорил Лёня, придерживая на животе кошелек.

Он шел и налево-направо категорически отказывался от всевозможных непальских услуг - например, сфотографироваться с факиром, который собирался повесить ему на шею кобру.

- Глупо как-то, - ответил Лёня почти совершенно голому факиру, - в такой дали от дома быть удушенным коброй во время фотосъемки.

Потом он отверг призывы уличного брадобрея. Тот мимикой и жестом дал нам понять, что негоже такому парню, как Леня Тишков, расхаживать по Непалу с клокастой рыжей бородой.

О том, чтобы кто-нибудь из желающих предсказал нам судьбу вообще не было и речи, хотя предлагали различные способы: тибетские ламы - по трещинам на бараньей лопатке, какие-то совсем уж черные колдуны - по птичьим перьям, шкуре леопарда, помету буйвола, белым бобам и огню.

Зато непальские народные целители заманивали Лёню как врача нашей с ним экспедиции, оставшейся вообще без всяких лекарств, на серьезные медицинские препараты, типа скелетов лягушек и летучих мышей, баночек с тигровым жиром, мускусом и желчью медведя, черных магических камней, толченого жемчуга… Ну, а на чем они окончательно потеряли его, как покупателя, еще не обретя, так это на оздоровительные бумажные полоски с молитвами, обращенными к таинственной богине Гухешвари.

Какой-то кругляшок печеный женщина веселая ему совала в рот - Леня стиснул зубы и не взял из гигиенических соображений. Мне не дал выпить сока, тут же выжатого из сахарного тростника руками старика в пестрой феске.

- Они вообще моют руки под проточною водою? - спрашивал себя Леня и не находил ответа.

Когда мы отправились на древнюю буддийскую ступу Сваямбхунатх, чтобы крутануть по очереди все молитвенные барабаны, наделенные священной силой, мы поднимались к ней по нескончаемой лестнице в окружении пары веселых собак и тройки меланхоличных обезьян. В буддийском мире ступы олицетворяют священную гору Меру, которая считается центром Вселенной. И каждая буддийская ступа глядит на тебя живым и странным взглядом огромных необычных по форме глаз. Их называют "глаза лотоса", "очи Будды".

Кстати, офтальмологи, летевшие с нами в Непал, рассказали, что им удалось по глазам "всевидящей" ступы восстановить лицо этого существа, и есть такое предположение, что на храмовых башнях Непала, Тибета и Бутана изображены глаза человека из другой - древней и загадочной земной цивилизации. По форме глаз, они заявили, можно угадать целый облик их обладателя. И показали рисунок: очень красивое существо могучего телосложения, огромного роста, оно вело полуземный - полуводный образ жизни, а посередине лба у него находился "третий глаз", который отчетливо изображен над "очами Будды". "Глаз" мог творить чудеса - передавать мысли на расстоянии, воздействовать на гравитацию, легко передвигать как бы взглядом огромные тяжести, лечить болезни.

И вот мы с Лёней, загипнотизированные этим взглядом, восходим к нему, позабыв обо всем на свете, и тут перед нами, как чертик из табакерки, возникает сухопарый непалец и предлагает купить за большие деньги специальную иглу, которую он изобрел и сконструировал из каких то проволочек, для вышивания гладью. Причем предлагает бесценное изобретение Лёне, посколку в Непале рукоделием издревле занимается мужчина: у женщины, так там считают, нету полета фантазии. Он очень терпеливо показывал, как надо пользоваться иглой, два раза демонстрировал виртуозное высасывание нитки из тонкой металлической трубочки, жизнерадостно предлагал Лёне, чтобы он тоже высосал нитку из трубочки… Мы еле вырвались от него и убежали!

Последнее, от чего Лёня отказался в этот безумный день - это от услуг чистильщика ботинок под огромной смоковницей на улице Нью-Роуд. Поскольку Леня был не в ботинках, а в сандалиях. Он эти сандалии свои благоразумно берег, и не соглашался заходить в храмы - там обувь надо оставлять на улице. Но Лёня был бы не Лёней, если бы не нашел тому возвышенной причины.

- Нельзя "неверным" в храм входить, - сказал он.

Я говорю:

- А тут нету "неверных"! Буддизм, например, самая терпимая религия в мире.

Тогда он мне честно признался, что не хочет в первый же вечер лишиться дорогих немецких сандалий,…а приобрести непальские вьетнамки.

- Из-за того, что ты боишься, что обувь у тебя украдут, - я говорю, - мы даже не можем никому поклониться из местных богов.

- Каждый должен быть сам светом для себя, - сказал Лёня. Это были последние слова Будды.

Стемнело. По стертым огромным ступеням мы поднялись под самую крышу трехъярусной пагоды и сели там наверху и стали смотреть на город. Дул ветер, позванивали колокольчики, над нами горели какие-то незнакомые созвездия, только нашу Большую Медведицу я узнала, но ковш был абсолютно перевернутым. Под нами в неярких огнях шевелился ночной Катманду - снизу слышался разноязыкий говор, тарахтение всяких непальских драндулетов, звонки велосипедов, "уйди-уйди" велорикш и хриплые крики каких-то крупных белых птиц, типа журавлей или бакланов. Целое дерево около пагоды Ньятапола - все было в этих птицах. А под прямым углом от нас на другой стенке пагоды сидели и целовались влюбленные.

Мне тоже, конечно, хотелось, чтоб Лёня меня поцеловал. Но он был весь в работе - он вытащил из кармана диктофон, включил микрофон и стал записывать многоголосие ночи в долине Катманду.

Не от всего отказывался Леонид. На холме Сваямбхунатх около ступы с "очами Будды" мы с ним купили вообще удивительную вещь - поющую буддийскую чашу. Там было много чаш - от маленьких до огромных, и прилагалась деревянная палочка. Берешь эту палочку и начинаешь медленно водить вокруг, касаясь внешней стороны чаши.

А она: "о-оммм", - гудит, - "о-о-оммммм", и это гудение пронизывает всего тебя и уносит в какие-то иные времена и выси.

Мы два часа выбирали, советовались с буддийскими монахами, все чаши переслушали, пока не поставили на Лёнину ладонь одну - тяжелую, неровную, не какую-нибудь там штампованную - явно выкованную вручную - из сплава тринадцати металлов! цвета сусального золота с зеленоватым налетом древности. Как она загудела у него на ладони, как запела, так Лёня сразу стал спрашивать, сколько она стоит, и нельзя ли подешевле?

Теперь она так приятно погромыхивает в рюкзаке, когда наш автобус подпрыгивает на буераках. Мы долго решали - брать чашу с собой или лучше оставить в надежном месте в Катманду? Это был серьезный вопрос, поскольку мы с Лёней решили направиться прямо в Высокие Гималаи на гору Аннапурну - а это, вроде бы, третий или четвертый по вышине восьмитысячник после Эвереста. В таком беспримерном походе ноша должна быть не слишком тяжела, и мы тщательно отбирали вещи, которые нам нужны будут позарез.

Я говорила:

- Возьмем ее! Будем сидеть на голой скале, под нами орлы, над нами ледяные вершины, а мы крутим палочкой, и чаша:"о-оммм!.."

Лёня - строго:

- Только если в ней суп варить. Или заваривать чай!

Кроме поющей чаши в дорогу был куплен йод, обеззараживающий питьевую воду; шляпа с полями от палящего солнца, светозащитные очки, плащи от тропических ливней, свитер грубой непальской вязки из шерсти яка, и мною собственноручно был сшит мешочек с солью на случай нападения пиявок.

Маршрут предстоял такой: сначала нам на автобусе целый день добираться до города Покхары. Потом на попутке - до некоего местечка Феди. А дальше своими ногами шагать по каменной тропе в Большие Гималаи - семь дней восходить на Базовый Лагерь Аннапурны - это 4 тысячи метров над уровнем моря! Отсюда серьезные люди - альпинисты в анораках из гагачьего пуха, с морозоустойчивыми и ураганонепроницаемыми палатками, ледорубами, железными шипами на ботинках, чтобы не скользить по обледенелым скалам, кислородными баллонами, крюками для отвесных стен и страховочными веревками, наняв горных жителей для заброски снаряжения в высотные лагеря, штурмуют вершину пика. Мы же с Лёней, полюбовавшись там гималайским пейзажем и запечатлев друг друга на фоне вершины Аннапурны, в своих новеньких кроссовках можем поворачивать обратно. Так было написано в справочнике "Приключенческий туризм в Непале", который нам выдали в туристическом агентстве Катманду.

А турагент Гаетри - она когда-то училась в России, поэтому знала, какой сильный духом наш народ, добавила:

- Это американцы за семь дней проходят до Базового Лагеря. А вы, русские, пройдете за пять! И три дня обратно.

Лёня приосанился горделиво и спросил:

- А на Эверест не успеем?

- На Эверест у вас уйдет уйма времени, - серьезно сказала Гаетри. - Вы не вернетесь к своему самолету. Если хотите, у нас есть экскурсия "На вертолете вокруг пика Эвереста". Сюда входит обзор и других восьмитысячников - Макалу, Чо-Ойю, Лхоцзе… Все в один день. И никуда ходить не надо. Правда, вершины могут быть затянуты облаками.

Лёня молчал. Он взвешивал "за" и "против". Я тихо стояла и смотрела в окно. На ветках бамбука тоже тихо сидели черно-белые птички.

- Это птичка Робин! - сказала Гаетри. - Ну, что?

- …На Аннапурну!!! - ответил Лёня.

Дорога в Покхару часа, примерно, три тянулась вдоль левого берега Трисули-Гандак, одной из самых полноводных рек в Непале. Нам сверху видно было, как по ней стремительно сплавляются надувные лодки. Вдруг на крутом вираже одна лодка перевернулась, и весь экипаж оттуда вывылился.

На Лёню это произвело очень неприятное впечатление. Мы тоже ехали опасной горной дорогой, которую вообще недавно построили. С того самого места, где река резко поворачивает на юг и, прорезая гребень Махабхарата, течет в сторону Индии, к Гангу, десятикилометровый участок пути прорубали, взрывая скалы, в отвесных стенах. До этого здесь не могли проложить даже тропу.

Мы ехали по ущельям, заросшим бамбуком и марихуаной, гигантскими баньянами, акациями, банановыми пальмами и деревьями

манго. Над нами такое нависало, что даже видавшему виды уральцу Лёне Тишкову время от времени становилось не по себе. Когда начинают лить дожди, дорогу здесь часто перекрывают оползни, случаются и обвалы.

Вдоль дороги замелькали простые жилища - всего одна глиняная печь с навесом. А рядом обязательно привязан барашек или обезьянка. Люди, звери - сидят в пыли на камнях, сухие, как кузнечики.

Потом пошли рисовые поля. Маленькие, вроде нашего Никодима, человечки, одетые в яркие материи и широкополые шляпы, работали на плантациях или пасли своих буйлов. На буйволиных спинах стояли птицы, которые перебирали им шерсть и склевывали насекомых.

Наперегонки с автобусом на грузовике тоже ехали буйволы - целое стадо. Я сначала подумала, что это слоны - такие у них крупные носы и большие уши. Чьей-то твердой рукою каждый буйвол был привязан к кузову за кольцо в носу и за хвост.

Мы вышли в Покхаре и увидели озеро до того прозрачное, что я заметила, как в нем плавает горная форель. На дальнем берегу по колено в воде плавно и красиво расхаживали те самые белоснежные колпицы - такую колпицу лопатеня сфотографировал Лёня у нас в зоопарке. В воде отражались окрашенные закатом вершины уже не далеких от озера гор - длинная зубчатая стена Аннапурны и островерхая раздвоенная Мачапучхара, что значит по-непальски "рыбий хвост".

В листьях камыша Лёня поставил фотографию своей колпицы и снял ее на фоне всего этого великолепия. Когда мы уходили, оставив фотографию в камышах, вслед нам донесся простой каркающий звук, который, как пишет Брем о голосе колпицы, трудно передать буквами.

Мы с Лёней устроились на ночевку в отель "Лунный свет" и сто раз пожалели об этом: в окне этого отеля, действительно, ночь напролет сияла настолько громадная луна, что на ней без всякого телескопа отчетливо проступали долины и горные хребты с высочайшими вершинами, в сущности, похожими на окружавшие нас гималайские гиганты.

Лёня ворочался, долго не спал и страшно волновался.

- Марин, ты спишь? - он спрашивал. - Слушай, куда мы с тобой собрались??? Ты посмотри на карте наш маршрут! Этот Базовый Лагерь - почти на верхушке Аннапурны. Я про такие путешествия только по телевизору смотрел у Сенкевича. А если ты заболеешь? Я ведь не за себя беспокоюсь, а за тебя! Ты знаешь, что написано в справочнике? Во-первых, обязательно выскочат пиявки. Некоторые выползут из травы - они вопьются нам в ноги, а некоторые будут валиться с деревьев - эти впиваются в шею. Второе: разбойники. Третье: дикие звери. Вон как написано об этом горном массиве: "Обезьяны здесь живут стаями и являются основной пищей леопардов." Леопарды, блин! А мы совсем одни! А если мы заблудимся? Там в справочнике написано, непалец вам никогда не скажет "нет". Это особенность национального характера. Только "да!" Ты спрашиваешь: "Эта дорога ведет в Чомронг?" Он скажет "Да!" Чтобы тебя не огорчать. А она туда не ведет! Но он плохо знает английский, и постесняется в этом признаться, так что он лучше согласится, чем переспросит.

- Ну, можно же, - я говорю, задвигая на окнах шторы от нестерпимого света луны, - задать вопрос по-другому. Спросить у него, глядя пристально в глаза: "Куда ведет эта дорога, приятель?"

- Действительно, - бормочет Лёня, слегка успокоенный, и засыпает.

А я лежу и думаю:

- Господи! Спаси нас и помилуй! Не дай нам с Лёней пропасть в этом регионе!

- Аминь! - сказал Лёня во сне.

Утром мы пошли в офис получать специальное разрешение для восхождения. Два веселых непальских чиновника потребовали у нас наши фотографии и по тысяче рупий с каждого за вход на территорию Святой Аннапурны.

Так называется этот маршрут: "Святая Аннапурна".

Вообще, я замечала, у многих мужчин самых разных народов, в том числе у непальцев, в бумажнике хранятся две фотографии - жены и сына. У Лёни тоже было две - но обе - его! И у меня моей не было. В книжке Лао-цзы "Путь без пути", которую я повсюду ношу с собой, лежали фотографии папы, мамы, друга Седова, Ошо Раджнеша - индийского просветленного Учителя, и сына Серени.

И вот я достаю фотографию мамы - послевоенную, она там с толстой косой вокруг головы - "короной", в цветастом крепдешиновом платье, с такой улыбкой - моя любимая фотография! И говорю им:

- Эта подойдет?

Ведь мы не разбираемся в китайских лицах, так и непальцы, наверное, не разберутся в наших - европейских.

Они смотрели на нее, смотрели, она им явно понравилась, но попросили немного обрезать - формат очень большой. Потом ее наклеили на официальную бумагу, поставили печать и сказали, что если я пропаду в горах, меня будут разыскивать по этому документу.

Мы сели в машину и поехали в Федю. Словоохотливый шофер спросил у Лёни, сколько стоит в России литр бензина?

- Сорок рупий, - отвечал Лёня наугад.

- А у нас тридцать! - радовался водитель, как дитя. - Только он воздух портит!

Лёня заявляет ему:

- Мне очень важно, чтобы в Непале был чистый воздух, чистая вода и здоровые люди!

Непалец стал показывал ему большой палец, он был счастлив, что встретил такого продвинутого иностранца.

- А какой у вас рис выращивается? - спрашивал Лёня. - Длинный, коричневый?

- Нет, короткий и белый! - гордо отвечал водитель. - Мы, непальцы, все время рис едим - утром, днем и вечером. А индийцы - все время хлеб. Непальцы худые, подвижные!..

- А индийцы толстые и неповоротливые!.. - пошутил Лёня.

Тут они оба захохотали.

- Что за работа! - сказал водитель. - Только найдешь себе друга - пора навечно прощаться.

Лёня дал ему три бумажки с носорогом.

Я надела рюкзак, потуже затянула шнурки на кроссовках и cпрашиваю деловито:

- Ну? Где дорога?

- Да вот она, дорога! - ответил Лёня и показал на выросшую перед нами гору, под прямым углом уносящуюся к облакам.

Пройдя по этой "дороге" метров двадцать, я почувствовала, что пора делать привал. Дыхание срывается, ноги, как вата, сердце выскакивает из груди… Вдруг передо мною появляется маленькая женщина в сари и протягивает бамбуковую палку.

- Ваша трость, мадам! - говорит она.

Вот ведь, как продумано! Если бы мне предложили ее внизу, я бы вряд ли купила эту палку. А тут мы поняли друг друга без лишних слов. Я спрашиваю:

- Почём?

- Сто рупий, - ответила эта находчивая женщина.

- Двадцать пять! - говорю я, немного отдышавшись.

- О"кей! - она согласилась.

Лёня все потом удивлялся:

- Как ты ловко скостила сто рупий на двадцать пять, будучи в таком отчаянном положении!

Забегая вперед, скажу - эта палка была мне в Больших Гималаях все восемь дней самым близким другом. Я привезла ее в Москву, и теперь она стоит у меня на почетном месте, как напоминание об одном из звездных мгновений моей жизни на этой прекрасной планете.

…Сначала дорога шла лесом, солнечной рощей, там мы впервые увидели золотистого фазана. Вот это было зрелище: густой хохол из ярко-желтых перьев, оранжевый с красным воротник в черную полоску, золотая спина, алое брюхо, каштановые, бурые, красные перья крыльев и золотый длинный хвост.

Мы поднимались долго, медленно, с камня на камень, Лёня опирался на штатив от камеры, он шел за мной и говорил:

- Ох ты, Марина, ноги у тебя плоскостопые, косолапые, именно на таких ногах нужно идти и покорять Аннапурну!

Внезапно лес окончился - и нам открылись горные гималайские гряды. Некоторые хребты уже почти казались вровень с нами. Мы так этому обрадовались, что вынули фотоаппарат и только хотели сфотографировать Никодима с местными деревенскими детьми, которые у нас выпрашивали конфеты и шариковые ручки, как тут в объективе возник страшный черный старик. Он стал размахивать острым кривым ножом перед нашими носами, в левой руке он держал ухо вола! и при всем при этом хрипло кричал:

- Сфотографируй меня! Сфотографируй!..

В пять утра Леня вскочил и побежал снимать картину "Восход над Гималаями". Он включил камеру и полчаса наблюдал, как из-за хребта появляется солнце, заливая пики и долины лимонным цветом, записывал пенье птиц, поющих гимн утру, пока у него не сел аккумкулятор. А, надо сказать, уже на первой стоянке мы ужинали простым белым рисом - при керосиновой лампе. Хотя хозяин не сознавался, что в его крошечном отеле нету света. Лёня тоже надеялся на лучшее. Без подзарядки аккумулятора нам пришлось бы тащить в гору вполне тяжелую, но бесполезную видеоаппаратуру.

- Просто у нас во всем Аннапурново временно вырубили электричество, - успокаивал себя Лёня.

Мы потом в справочнике прочитали, что был тут один из Японии, его прозвали "электрический японец". Он им "во всем Аннапурново" провел электричество! Но горные непальцы эту электростанцию как-то незаметно для себя разломали. Зачем им? Еду они готовят на огне, а вечером зажигают свечи.

Мы позавтракали опять белым рисом без всего и тронулись в путь. Сразу пошел крутой подъем, а потом очень долгий спуск по еще не высохшим от дождя камням. Ночью лил такой ливень, что перед ужином мы руки с мылом помыли под дождем. Камни мокрые, скользкие, я поскользнулась, упала и очень больно ударилась. Встаю, иду дальше, а Леня:

- Если ты подвернешь или сломаешь ногу, будешь сама виновата, знаешь почему?

- Почему?

- Потому что ты думаешь не о том. И глазеешь по сторонам. Тут надо сосредоточенно идти и говорить каждому камню: "Здравствуй, камень. Вот моя нога."

В самом деле, у нас на пути каждый камень достоин был и приветствия, и особой благодарности. Эту дорогу лет тридцать назад горные жители под верховодством англичан строили вручную, осторожно и уважительно, подчиняясь рельефу гор. Она повторяет все изгибы и выступы склона, все его неровности. Иногда по прямой было бы в шесть раз короче, но никогда дорога не идет там, где короче, а только там, где легче.

И так она гениально проложена, так заботливо: вот тебе большие высокие ступени, если ты исполин и шагаешь семимильными шагами. А если ты маленькая тетечка в клетчатых штанах, и тебя занесла сюда нелегкая - пожалуйста, сбоку - под правую ногу врыт в землю средний камешек, чтобы оттолкнуться. Каждый твой шаг предусмотрен дорогой, каждая непредвиденная опасность. Пороги ревущих водопадов, низвергающиеся с заоблачной вышины? Смело ступай на уложенные по длине шага круглые тяжелые валуны. Горная река, несущая свои снежные воды с высот Аннапурны? От одного берега до другого протянут пускай свиду неказистый, но крепкий и проверенный подвесной бамбуковый мост.

Еще кроме каменных спусков и подъемов была упоительная прямая тропа в каньоне, когда справа от тебя высится гора, а слева - фью-у! обрыв, уносящийся в бесконечность. Невероятное ощущение, когда ты стопой сквозь подошвы кроссовок чувствуешь, какая живая тут земля.

Дорога это верное дело, то, на что можно положиться. А стоит тебе засомневаться - туда идти или куда? Если две дорожки расходятся? Пожалуйста, указатель: "ЛАНДРУНГ". И стрелочка.

Мы с Лёней шагаем по этой стрелочке, видим - бунгало, а из него нам навстречу выходит гурунг. Это такая горная народность, живущая на южных склонах Аннапурны. Он пожимает Лёне руку, важно затевает беседу:

- Вы русские? А что, русские разговаривают по-итальянски?

Месяц назад мимо проходил итальянец, он дал гурунгу урок итальянского языка.

- Чему же он вас научил? - я спрашиваю.

- О ри ви дерчи, Рома!.. - пропел этот полиглот.

- Все?

- Да! - сказал он, добавив: - Сеньора!..

- Неплохо, - говорю я. И научила его единственной фразе, которую знала по-итальянски. Один мой приятель привез мне ее из Италии. У него под окнами каждое утро шествовал нищий с целой армией кошек. Тот катил перед собой тачку и вопил на весь Милан: "В Италии! В Америке! В Аргентине! В Испании! Кошки всего мира страдают от недоедания!"

Гурунг был в неописуемом восторге. А мы, отойдя от его дома, обнаружили, что сделали приличный крюк: он нарочно повернул стрелку к себе и провел специальную тропу мимо своего жилища, чтобы со всеми проходящими восходителями разговаривать по-итальянски.

На подходе к Ландрунгу нас ожидала еще одна встреча, о которой заботливо предупреждали авторы справочника. К тебе выходят люди с амбарной книгой, и вежливо, но твердо предлагают сделать взнос на развитие школ в Ландрунге. Они раскрывают перед тобой свою книгу, и боже мой! с кого они только не взимали взносы! Все люди мира были там записаны, их имена, сколько они дали и личная подпись.

- Ты погляди вокруг! - всплеснул руками Лёня. - На эти пики, гребни и отроги! Ну, деревенька на скалах, да, школьники идут с портфелями, но чтобы с таким размахом стоял вопрос о финансировании народного образования!!! Посмотрим, что нам рекомендует справочник?

Авторы отвечали уклончиво: хотите давайте, хотите нет. Мы точно не знаем, куда идут эти деньги.

Я тоже оглядела пики и отроги и сказала:

- Вряд ли тут что-то можно спустить на вино и женщин. А если эти парни, действительно, собирают на развитие школ, то хороша же я буду как детская писательница, если не дам им ни рупии!..

Теперь наши с Лёней имена тоже вписаны в амбарную книгу Ландрунга. И я верю, что недалеко то время, когда из бамбуковых стен местной школы выйдут сногсшибательно образованные гурунги, истинные светила науки, котрые потрясут наш невежественный мир.

Мы потеряли уйму времени в Ландрунге. Нам предстоял гигантский переход, надо было засветло попасть в Чомронг и там устраиваться на ночевку. Авторы справочника настойчиво не рекомедовали останавливаться в промежуточном лагере на дне ущелья, около бушующей реки. Там человека, загадочно сообщали они, поджидают какие-то лишения. Как бы вы ни устали, скорей переправляйтесь через реку и двигайте в гору, не оглядываясь.

Мы походя взглянули на указатель, на нем, кажется, дважды было написано "Чомронг", и стрелки в разные стороны. Не долго думая, мы выбрали одну

наудачу и стали спускаться вниз.

Нам повстречался копченый крестьянин с мотыгой. Лёня спросил:

- Это дорога на Чомронг?

А тот приветливый, радушный:

- Да! Да! - кивает. - Да.

Спускались мы примерно два часа. Не знаю, что труднее, ползти по круче вверх или вот так под рюкзаком по каменным большим ступеням размеренно часами - ТОП ТОП ТОП… Я совершенно выбилась из сил. Вся красная, коленки подгибаются. Жара. Кругом ни души.

- Туда ли мы идем? - вдруг произносит Лёня и останавливается. - Я, кажется, - он говорит, - неправильно задал непальцу вопрос.

А снизу поднимается проводник с путешественницей.

- Куда ведет эта дорога, приятель? - правильно спрашивает Лёня.

- Куда бы ни вела эта дорога, - ответил ему на прекрасном английском языке интеллигентный индус из явно дорогого турагентства, - но вам двоим туда ходить не надо.

- Не понял, - сказал Лёня с некоторым вызовом. - Мы держим путь в Чомронг.

- Чомронг - туда! - махнул индус наверх, откуда мы пришли.

- О, только не это!.. - мы простонали оба.

- А тут совсем нельзя? - спросил на всякий случай Лёня.

- Нет, - строго сказал проводник. - Вы старые люди, вы там погибнете.

- Они молодые люди, а не старые. Что ты такое говоришь? - поправила его путешественница-венгерка, возмущенная такой невежливостью.

- Для этой дороги все старые, - ответил индус. - Сейчас там начнется болото, пиявки, крутой подъем. Вы не пройдете. Я в прошлый раз оттуда вытаскивал шведов - всех сплошь в пиявках. Они заблудились и чуть не умерли.

Я подняла голову. Весь этот спуск, где я, фактически, пала от усталости, лежал передо мной на страшном солнцепеке, но только теперь надо было идти не вниз, а вверх.

Лёня, проводник и венгерка стали подниматься. Я от них резко начала отставать. Каждая ступень требовала от меня каких-то нечеловеческих усилий. Я вся обуглилась от солнца. Время остановилось, бог Махакала знал свое дело туго. Мне показалось, что надо присесть и не двигаться. Тогда станет хорошо, спокойно и больше ничего не нужно. Тем более, что питьевая вода осталась у Лёни.

Я села и вынула из неподъемного рюкзака буддийскую чашу.

"О-оммм!… - запела она у меня на ладони. - О-оммм!" И неземное уже окружающее пространство ответило ей, резонируя: "О-оммм!.."

Фиолетовые круги поплыли у меня перед глазами. В ушах зазвенели колокольчики. Кто это завис надо мною - Кала Бхайрава? Архангел Михаил? Мой муж Лёня? Кто бы он ни был, он забирает рюкзак, буддийскую чашу, а мне сует в руки бутылку с водой.

- Тебе осталось ровно пять ступеней! - он говорит. - Вставай, не валяй дурака, ты что, нас не видишь? Вон, мы сидим под тентом, пьем чай.

Над нами двойной указатель. На стрелке в одну сторону написано "Чомронг". В другую - куда мы спускались - "Гандрунг"!

- Тебе, Лёня, что Чомронг, что Гандрунг… - Я бормочу, улегшись на скамейке, протянув ноги, скрестив руки на груди, - А это две большие разницы!

- Надо бы отдать этим отчаянным русским твою подробную карту, - с большой тревогой говорит венгерке идус. - Мне прямо страшно отходить от них далеко. Вот что значит настоящая группа риска.

- Ваша жена немедленно должна выпить витамин "С"! - волнуется венгерка.

- У нас с женой нету витаминов! - печально говорит Лёня. - Зато есть крем от ожогов "Спасатель". Тесть купил в Лавке Жизни перед отъездом. Возьмите, помажьтесь, а то у вас руки в волдырях.

Растроганная венгерка отсыпала нам немного аскорбинки.

- Добрые, добрые мадьяры!.. И многомудрые индусы!.. - Леня долго махал им вслед шейным платком. Те возвращались из своего похода. Мы же, едва прийдя в себя от постигшей нас неудачи, двинулись дальше.

Теперь мы шли низом по дну глубочайшего ущелья вдоль бурной и полноводной реки. Она так оглушающе бурлила, что если Лёня уходил немного вперед, он уже не слышал моего крика.

Горы неправдоподобно высились над нами, поросшие лиственницей, бамбуком, доисторически огромными листьями папортника. Иногда этот папортник начинал зловеще колыхаться, и мы испуганно смотрели, окаменев, потому что оттуда мог выйти вообще кто угодно - без исключения. Пасмурно, сыро, воздух наполнен водной пылью кипящей реки и водопадов.

- Просто Земля Санникова, - Лёня скинул рюкзак, снял рубашку и стал плескаться у водопада. Он брызгал себе подмышки и восклицал:

- Ой, как хорошо! Я уральский шерпа!

А я зашла в куст пописать.

Но в эту минуту я не была безмятежна. Нет, озабоченно я озиралась вокруг, нутром чуя: в этом притихшем лесу таится какая-то ужасная опасность.

Вдруг вся трава вокруг меня зашевелилась, из ярко-зеленой медленно превращаясь в черную, и тут я увидела, что со всех сторон ко мне ползут пиявки. Я как-то сразу их узнала, хотя до этого никогда не встречала. Стремительные, легкие, тонкие, они двигались организованно и молниеносно взяли меня в круг.

Я закричала и громадными прыжками выскочила из кустов на дорогу. Рюкзак у меня упал, что-то зазвенело, ключи от квартиры, кольца, какие-то драгоценные для меня вещи я потеряла там безвозвратно. Лёня спас только поющую чашу, и то на бегу. Потом долго палкой сбрасывал пиявку с кроссовки.

Мы уже знали: нельзя хватать пиявку рукой. Даже если она в тебя вцепилась. Во-первых, у них очень сильные присоски. Ты отодрал ее от ноги, она тут же вцепится в руку. Снимаешь с одной руки - она переклеится на другую руку. И так до тех пор, пока не сообразишь подцепить ее камешком или щепочкой. А ноги-то у тебя оставались без присмотра! Все, будь уверен, враг не дремлет. Причем они ухитряются проникать через малейшие отверстия на одежде: дырочка для шнурков в ботинке для нее распахнутая дверь. Говорят, они пробираются даже через новехонькие, без единой дырки, капроновые носки. Если ты в изнеможении опустился на камень скинуть ботинок, на тебя нападут сзади, с камня…

В этой борьбе может помочь мешочек с солью - пиявка не переносит соли на своем теле. Но мы уже были не в силах вступать в борьбу и поспешили убраться оттуда восвояси. Мы шли быстро, почти бежали, внимательно глядя на дорогу, пока не обнаружили, что с нами нет Никодима!

…Мы с Лёней успели вовремя. Голый, беззащитный, Никодим лежал на камнях и смотрел, как со всех сторон к нему подползают пиявки.

В последнюю минуту Лёня - опять на бегу - схватил Никодима и сунул себе в карман.

Только к вечеру мы перешли подвесной бамбуковый мост над ревущим потоком воды и остановились именно в том бунгало, где как раз-то и не советовали останавливаться. А что нам было делать? В ущелье быстро стемнело и вспыхнули звезды. Где-то высоко на уровне звезд мерцали и теплились редкие деревеньки. Мы лежали на жестких кроватях, укрывшись одеялами, которыми до нас укрывалось не одно поколение пилигримов. На потолке и соломенных стенках, залитые лунным светом, сидели в оцепенении прозрачные многоногие мокрицы.

- Кто это?!- я спросила.

- Да какая-то гималайская шушера, - ответил Лёня.

Мы, не сговариваясь, решили не обращать на них внимания.

Всю эту ночь под окном шумела река, и в разбитое окно летели на наши лица холодные брызги.

 

На восходе солнца, позавтракав просто вареным рисом, стояли мы перед такой высокой горой и нам предстояло такое трудное восхождение, что лучше уж было не пытаться окинуть его взором, но шаг за шагом идти и идти, и идти, и забыть, что ты можешь не идти.

Но прежде чем сделать первый шаг, я громко произнесла, чтобы слышали горы и Лёня:

- Посвящаю свое путешествие на Аннапурну моим родителям Люсе и Лёве, Учителю Ошо Раджнишу, а также миру и пониманию на этой планете!..

- Аминь! - сказал Лёня.

И мы пошли вверх.

Мы взбирались на гору, не страшась жары, дождей и ветров, наш путь пролегал через семь отрогов, семь царств, семь дощатых мостов, перекинутых через пропасти: шагнуть на такой - все равно, что шагнуть в небо.

Это было дорогой к началу времен, к миру до человека, к бездонному пустому пространству между галактиками, где звук и тишина в равной мере забыты, мы слышали гул первобытной воды, видели, как рождаются камни, два наших сердца бились точно в таком же ритме, как Сердце необитаемой Земли, мы были свидетелями незапамятного и чувствовали, как вместе с нами растут и поднимаются в небо горы.

С каждым шагом все меньше мыслей и меньше страха. Правильно говорили древние: "После прочтения десяти тысяч книг человеку следует пройти десять тысяч миль". И хотя мы по-прежнему испытывали множество трудностей, все мое существо было наполнено ликованием.

Я села отдохнуть над пропастью на стул. Вот что поразительно: бездонная пропасть, и на краю этой пропасти - стул. И я на нем сижу. Лёня сфотографировал меня на стуле, но сказал, что вся глубина этой бездны ускользнет.

Однако ничто не ускользает от моего взгляда - подо мной совсем рядом парит орел. Буквально в паре метров от стула. Мне прямо не по себе, до того он близко. Я вижу мощное вытянутое тело, черную спину, крупную длинную голову с белым оперением на макушке, могучий костяной клюв, бурый с отливом хвост и очень длинные заостренные черно-бурые крылья. Воздух надежен для него, как земная твердь, он почти не двигает крыльями, что придает всей его увесистой фигуре вид существа не из нашего измерения.

Лёня достает фотографию своего орла, узника московского зоопарка. Он прислоняет ее к ножке стула и фотографирует над бездной. Потом вскидывает на плечи рюкзак и, не оглядываясь, продолжает восхождение. Я спешу за ним, но все-таки не выдерживаю и оборачиваюсь.

Резким порывом ветра брошенную Лёней фотографию сметает со скалы в пропасть… И вдруг я вижу - два белоголовых орла, расправив крылья, повисли над бездной. Теперь их было двое.

Пейзажи менялись, но ум наш был чист, как огненная капля метеорита, сгоревшего ночью над ледяной вершиной Мачапучхары.

Мы сидели на веранде отеля в столь сложно досягаемом Чомронге

и ели чесночный суп с печеным тибетским хлебом. Прямо перед нами простиралась панорама Южной и Северной Аннапурны, двуглавой Мачапучхары и колоссального ущелья, о подобном ущелье сказал китайский поэт:

"Горный Дух поднял руку,

И вот без малейших усилий

Тысячи гор расступились".

Рядом за нашим столом расположились трое крепких американских парней. За ними ухаживали пять маленьких горных непальцев. На Эвересте таких горных жителей, обслуживающих экспедиции, зовут "шерпы". На Аннапурне восходителям помогает мирный местный веселый народец - гурунги.

Мы познакомились с американцами, они нам рассказали, что по утрам им чай приносят "в постель" и подают умываться тазики с горячей водой. На наших глазах крошечные гурунги для них специально зарезали курицу (к нашему с Лёней ужасу), сварили куриную лапшу и стали их потчевать. А перед сном каждый вечер гурунги варили для этих оболтусов кисель.

- Кстати, вы не знаете, - обратился к нам американец Майкл, - из чего делается кисель?

- Как из чего? - говорю я. - Из крахмала и неизвестных науке гималайских ягод.

Патрик с Нильсом разнервничались, а Майкл рассмеялся.

Леня говорит:

- Мы, русские, все время шутим.

Тут Майкл признался, что он тоже русский. Десять лет прожил в Сан-Франциско, неплохо зарабатывал, вдруг продал квартиру, машину, рванул с Нильсом и Патриком в Гималаи, отсюда отправится в Тайланд, потом во Вьетнам, и так будет, наверное, весь свой остаток дней странствовать по свету, потому что, сказал он печально, никто его нигде не ждет…

Мы с Лёней стали над ним подшучивать, что он замучается странствовать весь свой остаток дней, поскольку Мише совсем недавно исполнилось двадцать пять лет.

Дальше стали шутить надо всей их компанией, называли их колонизаторами, говорили, что им пробковые шлемы будут хороши. Лёня даже нарисовал на эту троицу политическую карикатуру.

А потом задумался и сказал:

- Надо нам с тобой тоже нанять такого гурунга. Ты только посмотри, какие впереди восхождения! А у нас видеоаппаратура, фотоаппараты, буддийская чаша!..

И подозвал хозяина гостиницы.

Свой разговор Лёня завел издалека. Он стал беседовать с хозяином о красоте гор, о таинственной стране гималайских Учителей - Шамбале, об инопланетных кораблях и снежном человеке… Кроме красоты гор, хозяин отеля ничего из перечисленного не видел и не встречал.

Тогда Лёня сказал:

- Вы знаете, у моей жены болят колени. Я хочу за небольшую плату нанять носильщика.

- Я и сам пошел бы с вами, - проговорил мечтательно хозяин. - Жалко, я ничего не могу носить по состоянию здоровья. Зато я играю на фисгармонии, пою и хорошо танцую. Завтра на рассвете у вас будет очень выносливый носильщик. А когда вы вернетесь с Аннапурны, мы с вами снова будем говорить о горах.

Он удалился играть на фисгармонии, а я говорю возмущенно:

- Зачем ты сказал, что у меня болят колени?

А Лёня:

- Ну не мог же я признаться, что мне тяжело! Подумает еще, что я слабак.

На столе горели свечи. И стаи бабочек летели к этим свечкам из мглы Вселенной. Мы с Лёней свою задули, чтоб они не обожгли крылья. Поэтому бабочки просто летали вокруг нас и садились нам на руки и на лица. Лёня им говорил:

- Слушайте сами и передайте ночным и дневным товарищам: надо опасаться двоих харьковчан. Их отличительные приметы - белолицые, голубоглазые, громкоголосые, в синих тренировочных костюмах. В руках они держат сачки!

 

Мы пошли к себе в комнату, легли, но долго не спали - смотрели на снежную Аннапурну. Она ярко вырисовывалась в черном небе,

словно висела в воздухе. И наша комната с Лёней с окнами во все стены - тоже плыла среди звезд. Вот где мне всегда хотелось оказаться, я теперь поняла. Причем не спать, а бодрствовать. Но мы устали. А впереди была трудная дорога. Я села на кровати и произнесла очень тихо, поскольку Лёня уже спал:

- О, Святая Аннапурна!

Умой нас и очисти

И дай нам силы

Дойти до снегов твоих

И убели белее снега!..

- Аминь! - исправно пробормотал Лёня.

Мы покинули Чомронг ранним утром. Но теперь мы не были так одиноки и беззащитны. С нами был хрупкий, на вид никакой не могучий, но очень заботливый проводник по имени Кази Гурунг.

Он взял у нас один рюкзак и уверенно зашагал впереди, а его родная деревня повысыпала из бунгал - дети, женщины, старики окликали его, махали руками, выкрикивали напутствия. Причем у всех жителей этой деревни была одна фамилия - Гурунг!

Кази был очень молчаливый. Когда мы отдыхали, он садился в отдалении на камешек и полностью сливался с окружающей средой.

Про снежного человека он слышал, но никогда не видел. А медведей встречал.

- Вот мертвый медведь, - сказал нам Кази. - Сорвался со скалы.

Слева от нашей тропы за валуном лежала огромная туша бурого медведя.

Ни слова не говоря, Лёня вынул из своего рюкзака фотографию гималайского медведя, томящегося в зоопарке, вскинул фотоаппарат, щелкнул затвором, и мы пошли дальше. За нами в бамбуковых зарослях послышался шум и глухое ворчанье.

Кази пустил меня вперед, сам шел замыкающим, опасливо озираясь. Гурунги вообще испытывают к фотосъемке священный ужас - они считают, что так можно украсть душу. Хотя именно Лёне Кази Гурунг позволил себя сфотографировать, только попросил прислать ему фото.

Мы шли от рассвета до темноты сырыми дорогами по тропическим лесам с такими высокими деревьями, что если взглянуть на крону - свалится с головы шапка. Все было увито лианами, чьи-то пронзительные крики доносились из леса, мы вдыхали запахи прелой тропической листвы, и все время было такое чувство, что тебе навстречу того гляди вылезет крокодил. Вообще, это было гиблое место. Кази вдруг побледенел, ослабел, сел на камешек и сказал печально:

- Я хочу есть.

К счастью, мой друг Седов перед моим отъездом купил нам миндальных орехов. "Вы еще вспомните меня," - сказал он.

И действительно, когда Лёня или я внезапно теряли силы в промежутках между стоянками, мы съедали по семь орехов!

Ну, мы, конечно, вытащили все, что осталось, плюс еще из Москвы сохранили на самый крайний случай кусок шоколада "Вдохновение".

Пока наш Кази подкреплялся, Лёня его разгрузил немного, и мы продолжили свой путь.

Выше в горах росли длиннохвойные сосны метров по тридцать высотой с толстыми изогнутыми ветвями, высоченные голубые ели.

Хвойные леса сменил субальпийский лес. На скалах стояли редкие березы, еще безлистные, цветущие рододендроны и можжевельник. Вокруг с диким грохотом низвергались водопады. Кази нам показал, где погиб его отец. Он работал носильщиком и переходил водопад с тяжелой ношей вброд. С камня на камень. В какой-то момент ему показалось, что камень близко, а тот был в милях от этого водопада. Такие тут грандиозные масштабы, что глаз человека, не может правильно оценить расстояние. Возникают пространственные миражи.

Итак, нам оставались только альпийские луга и вечные снега.

Перед решающим штурмом решили сделать остановку в холодном и бесприютном отеле "Гималайском". Мы с Лёней снова заказали чесночный суп. Нам сказал Кази, что этот суп помогает справиться с "горной" болезнью. Медленно, но неуклонно мы приближались к отметке три с лишним тысячи метров. И так же потихонечку и неотвратимо у нас начала "ехать крыша", пропал аппетит, заболела голова.

Лёня заказал тарелку простого риса, он был такой безвкусный, я хотела посолить и высыпала туда нечаянно всю солонку.

"Съесть мы его не смогли, - записал в этот вечер Лёня в своем походном дневнике, - а заплатить пришлось за еду 180 рупий."

На дневниковых записях Лёни явно стала сказываться горная болезнь. Он ворчал и подсчитывал рупии: " После подъема из долины у Марины началось расстройство желудка. Пришлось потратиться на минеральную воду. (Мы давно пили воду из-под крана, но капали туда йод. Минералка - чем выше, тем была дороже!) Я заплатил за литр воды 75 рупий, а выпили ее за 25 минут. Как Марина не понимает, что в таком походе лучше, чтобы восходителя крепило, а не слабило?!".

Хотя здоровье мое крепло, а поступь убыстрялась, и я уже не испытывала прежних трудностей в пути, наоборот, осознавала всю пагубность своего прежнего, пропитанного эгоизмом существования, Лёня писал в дневнике: "Марина упала на подвесном мосту, потом на дороге - на камни, лицом упала в овраг, так что вечером в "Himalayan Hotel" пришла калека с ушибленными ногами. Возможно, она повредила надкостницу на правой голени. И растянула голеностопные суставы. Я лечил ее йодом и анальгином. Если завтра она не встанет, я оставлю ее, а сам пойду дальше. На обратном пути заберу. На Аннапурну Марина, - писал в своем дневнике Лёня, - поднимется в следующий раз. "

Наутро я в с т а л а, к счастью! поскольку этот самый "Himalayan Hotel" представлял собой просто холодные стены, голые скалы, громоздившиеся над нашими головами - эдакое неприветливое местечко, где мне решительно не светило остаться на несколько дней. Очень уж там было сурово - ледяная вода, ледяные ветры. Я еле успела ночами по дороге связать Лёне шапку, которую я на него и напялила, когда он уснул. Ведь начинались холодные пояса, пора было надевать свитер из шерсти яка.

А перед нами теперь пролегали снежные мосты - довольно рыхлый слой снега, лежащий над порогами бушующих рек и водопадов. По нему надо ступать особенно осторожно. Там дырки, из них валит пар. Когда мы поднимались сюда, встретили двух датчан. Их на снежном мосту застал ливень. С каждым шагом они проваливались - сначала по пояс в снег, а потом по колено в воду. К тому же по этим снегам, как парусные фрегаты, плывут облака. Лёня сказал, ступая на первый мост, весь в облаках: "Ой, - он сказал, - такими дорогами могут идти только отъявленные оптимисты".

Я шла величественной походкой человека с ушибленными ногами,

но кому это место на Земле каким-то образом дает силу проходить через горы.

На снежных мостах мы снова встретили Мишу, Патрика и Нильса.)

- Вы стали живой легендой, - сказал мне Миша. - Я слышал, спортсмены - выпускники Кембриджа, встречаясь на треке, спрашивают друг у друга: " А что, эта женщина еще идет?.."

Нас обгоняют, тяжело дыша, профессиональные путешественники. Некоторых мы уже знаем. Австралийский восходитель Роб Кен. Он был на Мак-Кинли, на Килиманджаро, на Фудзияме, за три дня дошел до базового лагеря Эвереста. Кен попросил нас пригласить его в Россию - хочет объехать на "лендровере" Урал, Сибирь и Дальний Восток. А вот шагает по снегу взрослый матерый Хаим. Он вышел из Иерусалима двадцать два года тому назад и с тех пор он странствует, всегда пешком, за исключением тех случаев, когда приходится пересекать моря. Когда его спрашивают: где твой дом, Хаим? Он отвечает: мой дом - это дорога.

Посреди третьего снежного моста, я совершенно обессилела. Теперь у нас не было ни орехов, ни шоколадки. Тогда Миша вытащил свой неприкосновенный запас - какую-то сладкую плитку очень калорийную для культуристов. И мы ее на троих разъели.

Этот Миша, которого почему-то в целом мире никто не ждал, все время оказывался рядом, как только я претерпевала очередную катастрофу. Когда я два дня назад рухнула на подвесном мосту - навстречу мне откуда ни возьмись, тоже появился Миша и протянул руку помощи.

Он вообще очень удивлялся и постоянно спрашивал:

- Как это можно идти тут без подготовки?

Имея в виду меня.

А Лёня ему отвечал:

- Почему? Она готовилась.

- Как?..

- Она разучивала песни.

- Какие песни???

- Песни бардов! - гордо отвечал Лёня и пел, делая вид, что он играет на гитаре: - Лыжи у печки стоят!.. Гаснет закат за горой!..

Мы карабкались вверх по выжженной сухой и колючей траве, то одной ногой, то другой проваливаясь в глубокие черные норы. Время от времени из-под камней выбегали странные звери, похожие на больших кротов, и быстро прятались.

За этим угрюмым перевалом раскинулись альпийские луга сплошь в голубых цветах. И вдруг снова ледники, снег, но не темный, осевший, как ледяные мосты, а ослепительно белый! Мы подняли головы и увидели снежную вершину Святой Аннапурны.

В Москву мы летели на том же самолете Ил-68, на котором летели сюда, с теми самыми попутчиками. И все рассказывали друг другу, потрясенные, что с ними приключилось за эти две недели.

Офтальмологи отыскали пещеру, где особые люди хранят генофонд человечества. Они даже разрешили предводителю этой экспедиции проникнуть в пещеру на столько, на сколько позволят ему это сделать обитатели пещеры - тысячелетние Боги или Учителя. При свете фонарика он увидел огромные темные силуэты людей, сидящих в глубокой сосредоточенности в позе "лотос". Потом он почувствовал головную боль и вернулся обратно.

Валера из Владикавказа и два его аспиранта успели и сплавиться по реке, и дойти до базового лагеря Эвереста. Очень удачно спустились. Одного только аспиранта потеряли. Правда, потом нашли. Он летел домой вместе с ними во Владикавказ, но был немного не в себе. Не понравилось ему на Эвересте.

- Аннапурна интересней, - мечтательно говорил он, - обезьяны, змеи, пиявки, горные козлы… А Эверест - скучно, безжизненные скалы!

А тот ученый - искатель истоков челочества, он вообще такое рассказал! Но, говорит, я больше никогда и ничего не записываю и не фотографирую. Что там можно передать? Ничего! Иду и вбираю все в себя!..

Только не досчитались харьковчан - ловцов тропических бабочек. Куда они подевались? Не знаю. Места их были свободны.

А в Москве, в зоопарке не досчитались некоторых животных: колпицы, винторогого козла, горного орла и гималайского медведя. Все они, бывшие обитатели гималайского региона, таинственно исчезли из своих клеток именно тогда, когда мы с Лёней путешествовали по Гималаям. Теперь это великая загадка для сотрудников зоопарка и органов милиции Краснопресненского района Москвы.

Рисунки и фотографии Леонида Тишкова