В Замок. Марианна Грубер (Пер. Г.Снежинской. – СПб.: Symposium, 2004)

Для того чтобы задумать продолжение незавершённого “Замка” Кафки, требуется либо запредельный запас авантюризма, либо осознание себя Мастером, вступающим в законные права наследства. Австрийская писательница Марианна Грубер репутацией мастера обладает давно и заслуженно, однако её роман “В Замок”, изданный в Австрии в этом году и немедленно опубликованный по-русски “Симпозиумом”, тем не менее способен вызвать состояние культурного шока. Сходное с тем, которое чуть менее века назад вызывала брюсовская попытка дописать “Египетские ночи” Пушкина.

По свидетельству Макса Брода, Кафка в финале романа собирался доставить к постели умирающего К. послание из Замка, признающее его претензии “юридически несостоятельными”, но дозволяющее оставаться в Деревне. У Грубер К., которого окружающие уже считают мёртвым, приходит в себя на улице, под грудой заледенелых шкур. Окружающие помогают ему избавиться от ледяного панциря — явный отсыл к знаменитому “Превращению” — и День Седьмой, когда окончилось повествование Кафки, вновь оборачивается Днём Первым. Йозеф К. возобновляет свои попытки проникнуть в абсурдный и всемогущий Замок. Сюжет осложняется тем, что герой начисто утратил память. Он не может вспомнить, зачем необходимо попасть в Замок, с недоверием относится к рассказам окружающих о прежних мытарствах и даже предполагает, что рассказы эти относятся не к нему, а к некоему двойнику. Он по-прежнему нарушает спокойствие обитателей Деревни, видя в окружающих, включая бывшую возлюбленную Фриду, лишь орудия для достижения своей цели: даже не проникновения в Замок, а просто самоидентификации. И когда он наконец попадает в Замок, осуществление мечты приводит мир к гибели: люди покидают и Замок, и Деревню. К. остаётся в стерильном одиночестве, в опустевшем Замке, заметаемом снегом — излюбленной у Кафки метафорой смерти.

К несомненной удаче Грубер можно отнести блестящую интеллектуальную интерпретацию Замка не как абсурдной бюрократической машины, а как непостижимого Бога Ветхого Завета, к которому тщетно взывает новый Иов. К предсказуемой неудаче — отсутствие даже намёка на вязкую, обволакивающую магию текста подлинника, сымитировать которую невозможно.

Виктор Куллэ