"Прорва",
или "Кому на Руси жить хорошо".

Начнем со второго, вечного для нас вопроса.

Увы, ответ будет тот же, что и у Некрасова.

Хотя со времени, когда был задан этот вопрос, больше ста лет прошло, и мы отнюдь не сидели все это время, сложа руки. Дважды, по крайней мере, переворотили свою жизнь с ног на голову и обратно, и с таким грохотом, таким стоном и криком, что стали сегодня головной болью чуть ли не для всего мира.

А результат? Кому сегодня на Руси жить хорошо? Крестьянину? Пролетарию? Интеллигенту? Директору завода или директору клиники?

Или, может, возникшему на наших глазах сословию так называемых "новых русских"? Образ "сладкой жизни" бандитов-олигархов заворожил у нас всех - от пламенных лево-радикальных говорунов до соседских девочек из полуразоренного дачного поселка, которые сообщили мне по секрету, что в соседней деревушке поселился миллиардер: "У него самого - три машины, и одна из них "джипчироки", а у сына его - два мотоцикла, и по утрам они едят только черную икру." - " А красную почему не едят?" - "Красная дешевше". Но что-то не похоже, чтобы хорошо жилось ( и вообще - жилось) этой породе "новых русских". Пачками отстреливают тех, кто пониже рангом (об этом я уже писал - "О крестиках на могутных шеях..."), ну а жизни "олигархов", наблюдая, как поджаривается на телесковородке тот же Борис Абрамович, тоже не позавидуешь.

Ну так кто же здесь хорошо живет? Ведь для будущей, новой и счастливой, жизни не одно поколение жизнь свою положило. Сколько труда вбухали, сколько крови пролили...

Что за прорва сжирает наши жизни? - вопрос из недавнего одноименного фильма. Правда, там шла речь о тридцатых годах, там авторы предлагали понюхать цветочки, выросшие после первого этапа "обустройства России". Но не будем обольщаться - сила, которая подзуживала нас порушить мир и на развалинах его построить новый, никуда не делась. Она в нас сидит. В нашем характере, или как теперь модно говорить, в нашей ментальности.

Два столетия, по разным, правда, причинам, но с одинаковым вдохновением обличало наше общество застойную обывательскую жизнь Запада, неподвижность его и мертвечину и проч. - от романтически настроенного Достоевского (Европа - кладбище!) до советских мыслителей - Проханова и Коротича. Каюсь. Я, наверно, бескрылый обыватель. Мне очень понятно потрясение, испытанное моим другом, поэтом Геннадием Калашниковым, в начале восьмидесятым одаренным судьбой "поездкой за границу". В составе туристической группы он побывал в ГДР (была такая страна, пусть и социалистическая, но - Германия). И самым сильным, точнее сказать, фундаментальным впечатлением для него стало вот какое: сидит Гена утром в ресторанчике старого отеля, в котором их поселили, смотрит в окно на площадь немецкого городка, на ратушу, собор, на трех- и четырехэтажные домики тесно в ряд, а потом переводит взгляд и видит перед собой на стене ресторана репродукцию гравюры ХVI века. На гравюре - та же самая, что за окном, площадь, ратуша, собор, дома... Вот это и есть - жить в своем Доме, в своем Городе и кожей костями ощущать незыблемость его. В незыблемости этой, собственно, и проявлена витальная сила европейской цивилизации. Какой еще нужен аргумент для доказательства ее жизнеспособности?

Это, простите, не наш неврастеничный зуд все перепланировать, перестроить. Что осталось от тысячелетней Москвы? Два десятка крохотных островков. И те испоганены: Кремль - аквариумом Дворца Съездов, Александровский сад и Манежная площадь - советским Диснейлендом в исполнении Церетели, и т. д. Нас, имеющих за спиной тысячелетнюю историю, все еще мучит подростковое: "начать новую жизнь с понедельника". В основе же - жгущее, невыносимое чувство несовпадения между тем, что мы есть реально и тем, что мы намечтали о себе.

И тут, прошу прощения за свою занудство, приведу выписку из все того же Сенеки: " "Плохо живут те, кто всегда жизнь начинает сначала". Ты спросишь - почему... Потому что жизнь у них никогда не завершена... Напрасно мы полагаем, будто таких людей мало: почти все таковы. А некоторые начинают жить, когда пора кончать... ...могу удивить тебя еще больше: некоторые кончают жить, так и не начав."

Похоже, что "Прорва", пожирающая нас, корежащая нашу историю, - это наше ощущение глубочайшего разлада между реальностью и мечтой о реальности. Между тем, каков я есть реально, и тем, каким бы я хотел видеть себя. Вечный российский мотив несовпадения себя с предложенной мне жизнью, начатый еще пушкинским Онегиным, и через сто лет повторившийся с той же почти тональностью в волшебном русском стихе, написанном Мандельштамом:

Тяжка обуза северного сноба
Онегина старинная тоска.
На площади Сената - вал сугроба,
Дымок костра и холодок штыка.

А сейчас на столе пере до мной лежит только что вышедший в "Континенте" роман моего ровесника Юры Малецкого "Проза поэта", в которой он, Малецкий, два года назад сменивший в очередной раз свою жизнь, став жителем Германии, заставляет своего героя сначала эмигрировать в Германию, а потом, в числе прочего, поразмышлять над вопросом, а зачем, собственно говоря, он это проделал? И герой Малецкого размышляет честно и мужественно:

"... бытует утверждение, что человек бесится с жиру. Последние несколько российских лет, давшие тому тьму подтверждений, дали, однако, еще больше поводов добавить: не меньше, чем излишний жир, до бешенства человека доводит и чрезмерная худоба.

...Но есть... и такие , что п р о с т о бесятся - ни с жиру, ни с худобы. Не дай Бог никому попасть в их число - говорю со знанием дела, ибо я один из них, этих несчастных.

Это восприимчивые натуры, в подростковом возрасте начитавшиеся поэтов, внушивших им со страшной силой, что надо жить по-настоящему: так, чтобы привлечь к себе любовь пространства."

Герой Малецкого обретает все, что полагается для получения вот этой любви, и прежде всего - свободу, но "...чувство тихого бешенства все не проходит, пока ты не поймешь наконец: причиной ему - не слишком жирное или худое тело, и даже не пространственные утеснения, а причиной ему душа, не находящая себе места в смирительной рубашке тела".

Замечательная формулировка.

Почему-то для нас тело наше, судьба наша, город наш, работа, друзья, родные и т. д. являются не полем нашей деятельности, не полем нашей жизни, а смирительной рубахой. Которую надо разорвать и выбраться на волю.

Ну и что за воля ждет нас потом?

Собственно, все наши эмиграции последних лет (исключая, увы, по-прежнему - еврейскую) - та же попытка вырваться на волю из "смирительной рубашки" собственного Дома, собственной судьбы, собственного предназначения.

Слава Богу, литература наша заговорила об этом открыто и мужественно. Из последних текстов на эту тему - великолепная "израильская" повесть Павла Мейлахса "Беглец" и упомянутый здесь "немецкий" роман Малецкого.

Видимо, нам нужно было пройти и через это, чтобы уяснить себе простые вещи, сколько не передвигай себя в пространстве, сколько не меня вокруг себя ситуаций, а никуда не денешься, начинать надо с себя.

Сергей Костырко