“В России литература всегда была продолжением Библии...”

(Из бесед с Наумом Коржавиным)

 

Наум Моисеевич Коржавин - собеседник неудобный. Темпераментный собеседник. Он не из тех, кто спокойно взвешенно излагает уже продуманное и раз и навсегда сформулированное для себя. Он каждый раз живет произносимой мыслью заново, можно сказать, что каждый раз эта мысль рождается у него заново, с массой неожиданных параллелей, возможных ходов развития, ассоциаций и воспоминаний. И здесь лучше просто слушать, не перебивая. И при этом это не совсем вольная импровизация, - Коржавин никогда не говорит о том, о чем раньше не думал. За каждым его высказыванием всегда стоит весь его предыдущий опыт - и жизни, и размышлений. И может потому его речь, положенная на бумагу напоминает что-то вроде тезисов более развернутого “прописанного” повествования.

В предлагаемых читателю отрывках из данного нашему Журнальному залу интервью мы не стали выпрямлять мысль, убирать “непоследовательности” и “неразвернутости” из монолога Коржавина, мы исходили из уважения к возможностям нашего читателя понять сказанное без посредников.

Интервью с Наумом Коржавиным, которое состоялось во время его приезда в Москву в декабре 2000 года.

Итак, Наум Коржавин:

“Я прожил три четверти ХХ века, сколько еще проживу - не знаю. На тот свет я не тороплюсь, но сознаю, что это возможно. И большую часть своей жизни я прожил во времена веры, разочарований, имитации веры. А верой был коммунизм: "Мы на горе всем буржуям…". У меня не было родственников, которые посылали на казнь, но начиналось все с коммунизма. Потом коммунизм Сталин отменил. Сталин действительно убил Россию. Теперь ее надо восстанавливать.

Приходить в нормальное состояние очень трудно, вся эпоха стала ненормальной, Ленин создал все предпосылки для того, чтобы вот такой человек как Сталин встал во главе. Сам Сталин не был на это способен. Он был способен на интриги в своей партии, он хорошо соображал, - лучше всех соображал, - как ему действовать. Но привлечь массы, что-то создать - это он не мог. Это сделали большевики, они привлекли и связали массы по рукам и ногам и стали выигрывать страну в карты. Коллективизация была оскорблением здравого смысла в глазах большинства населения. А большинством населения были крестьяне. Россия была крестьянской страной до коллективизации. И это было оскорбление здравого смысла, когда приходила милиция, какие-то понятые, и они выгоняли человека из дома, который он сам построил. Тут было нарушено нормальное право - человек знал, что это его дом и из него его никто не выгонит...

Я помню, как мой отец, который не крестьянин и к деревне не имел никакого отношения, ни исторически, ни лично, говорил: “Я понимаю, что идеи хорошие, но ведь люди на улицах мрут!” Да, я и сам видел умерших на улицах. Но люди в большинстве своем закрывали глаза – потому что жить надо. Это было слишком страшно и очень долго аукалось. Говорят, что если человеку руку отрезают трамваем, в первый момент он не чувствует боли. А это был разгром страны - всю страну тогда изувечили. И еще была добавлена внеэкономическая индустриализация: примат производства швейных машинок над производством белья, костюмов, что является бредом, когда все это строится без прибыли. А прибыль это то, что дается и людям и предпринимателям, и когда ее нет, плохо всем. И сначала расплачивались крестьянами, затем - полезными ископаемыми. Этот строй был дефективным, люди понимали, что все исчерпалось. Люди воспитывались на беспринцитности и сегодняшнее воровство – это оттуда. Капитализм особо не разворуешь – можно, но не шибко. Выходить из этой ситуации нужно было очень осторожно, и отнюдь не за счет выживательной возможности очень многих людей. Но вместо этого занялись фокусами – разделением Союза и т.д.

...Я написал уже четыре части своих воспоминаний “В соблазнах кровавой эпохи”, сейчас пишу пятую. А следующая книга дойдет уже до 57 года, до того момента, когда я отказался от всякого коммунизма – от настоящего, от ленинского, от сталинского и стал свободным человеком. Для этой книги прежнее название “В соблазнах кровавой эпохи” уже не подходит - эпоха к тому времени изменилась, она уже не была кровавой, Да и соблазнов у меня уже не было. Была литература, были поиски истины – глубокой, человечной. Свобода - вещь обоюдоострая, потому что пока ты идешь в общей упряжке, идешь к цели, все направлено, все очень хорошо, все интересно, тов. Сталин пошел неправильно, надо идти правильно, все равно есть цель и все такое. А когда свобода – ты стоишь над пропастью, пропастью человеческой жизни, надо найти смысл и это очень серьезно. Бывает понятие конечной цели – надо находить другие ценности. Для меня – это религия, то есть Царство Божие внутри нас. Когда каждый день оно должно быть. Это уже личное, но зато укрепляется связь с другими людьми. Жизнь чем то должна быть наполнена, свобода наполняет ее проблемами бытия.

...Для меня самое счастливое время было, когда я понял - это была ошибка, когда я начал думать, что Россия постепенно становится нормально плохой страной. Это было после смерти Сталина. Правительство наше в коммунизм не верило, я тоже не верил, – но их реакция на письмо Солженицына, на введение войск в Чехословакию – все это показало, что они не контактны – и эта неконтактность меня жутко напугала. Я думаю, что это была главная причина моей эмиграции – бунтовщиком я не был, я надеялся жить нормальной жизнью. Но я непримирим в вопросах мышления и искусства - тут я абсолютно нетолейрантен. Я уважаю чужую точку зрения в тех случаях, когда она бывает, я могу с ней спорить, контактировать, но я не уважаю всякое высказывание, когда люди говорят не продумывая. Я требую, чтобы общество было терпимым, правительство было терпимым - оно должно печатать и то, что мне не нравится. Люди хотят печатать - пусть печатают, хотят читать - пусть читают. Все, кроме порнографии.

...А на стихи у меня в последние два года не хватало физических сил. Когда пишешь мемуары, тебя уже просто не хватает на стихи. И еще мне сказали, чтобы я торопился их издать, так как главные их читатели тоже уходят из жизни. Но с другой стороны - это надо знать всем - я же рассказываю не о том, какой я был молодец или как я страдал. Я рассказываю о том, какая была жизнь и как мы ничего не понимали. Это очень важно, тут очень важна преемственность. А против этого идет борьба - тусовка воюет против преемственности. Они хотят сказать, что, вот они пришли и перед ними голая земля.

....Мне очень нравится, что в последнее время интерес к литературе стал серьезным, что эпоха тусовок проходит. Очень много тогда глупостей наговорили: “Литература освободилась! Литература может теперь вернуться к самой себе!”. Я спрашиваю, к чему вернуться? А они не знают. В России литература всегда была продолжением Библии, а ее решили освободить. Путаница с тоталитаризмом – к тоталитаризму отнесли все, включая русскую грамматику.

...Когда началась перестройка, то началось освобождение от чего угодно, в том числе и от здравого смысла. И началось догоняние Запада. А Запад надо догонять далеко не во всем. И потом, мы не были отсталой страной в смысле литературы или поэзии. Запад был поражен тем, что в России стихи читают, в России чтение стихов собирает залы. Но какие-то случайные полуграмотные люди взялись решать, кто чего стоит. Некоторые из этих ученых до западного уровня не дотягивали, но они знали, что передовое, а что нет. И еще существует примитивное понятие о сложности - это самая распространенная беда 20-го века, когда дурак начинает быть сложным. Считается, что быть простым - это неинтересно. А может быть, если бы он был простым, он был умнее бы.

Сегодня писатели крутятся по большей части в своем кругу - один признает или не признает другого, а читатель вообще отметается. Писатели пошли по обратному пути - в сторону от читателя. Конечно, читателю не надо потакать, но чувствовать, контактировать с ним - надо. Говорят, что читатель должен дорастать до автора. А что значит дорасти? Тут перепутаны задачи - писатель должен поднимать до себя читателя. А читатель ничего не должен. Если он ничего не понимает, если ему не интересно, он вправе книгу закрыть...”

Вела интервью Татьяна Тихонова.