Владимир ТЕПЛЯКОВ
Многоголосица Москвы
Должен признаться, что для меня, привыкшего не только к русской, но и к латышской речи (я — бывший рижанин со стажем), много слилось не только в звуке “Москва”, но и в “Звукоряде” (издательство “Эксмо”) поэта Геннадия Калашникова. Этот поэтический сборник стал для меня своеобразным путеводителем и по извивам родной речи, и по улицам нашей древней столицы.
Всякий раз, к примеру, когда я оказываюсь в районе трех вокзалов и прохожу мимо памятника Лермонтову, я непременно вспоминаю прекрасное стихотворение Геннадия Калашникова “Лермонтовская площадь”, с которого, собственно, и началось наше заочное знакомство. Оно очаровало меня еще в Риге, когда я прочел подборку поэта в “Литературной газете”, особенно врезалась в память изумительная концовка этого стихотворения. И, оказавшись во время одного из нечастых тогда приездов в Москву в стихийной поэтической компании, куда судьба занесла и Геннадия, я радостно отчеканил эти строки к явному изумлению польщенного автора, воочию убедившегося в том, что его стихи знают и за границей:
Прекрасен мир
с приставкой электро-,
Мир без приставки
тоже нам приветен.
Вход в метро и выход
из метро
Как ноздри демона,
вдыхающего ветер.
И когда через несколько лет я окончательно перебрался из одной столицы в другую, как же тепло мне было от общения с поэтом на непривычном тогда еще инфернальном московском сквозняке, образуемом все теми же демоническими ноздрями! Как весело было не только прозябать “в цепкой темени столичной, в судорогах суеты”, но и оказаться вдруг в чебуречной на Солянке и взахлеб читать друг другу Фета, разбавляя кастальскую струю влагой иного градуса. Или пить чай в буфете ЦДЛ вприкуску уже с собственными глаголами…
Примеры можно множить, как говорят в таких случаях, но вернемся к московской теме в “Звукоряде”. Я уже настолько сроднился с его стихами, что, бродя по городу в одиночестве, когда “шепчет под стопой трава холодная в неяркой позолоте”, не могу воспринимать иные московские топонимы отдельно от их поэтически преломленного образа, они существуют для меня как бы “в одном флаконе”, это уже своего рода город в городе. И поэтому Москва для меня — уже не только город Пушкина, Лермонтова, Гоголя, но и, если хотите, город Калашникова. За примерами далеко ходить не надо. А взять да и прийти к уже упоминаемому мною памятнику “мечтательно-мятежному поэту” и лишний раз убедиться в том, “что оттопырил полу сюртука” Михаила Юрьевича действительно “весьма кустарно выполненный ветер”. Или вот знаменитый “Политехнический музей стоит на склоне, как салазки” (неожиданное и очень меткое сравнение!):
Вот-вот скользнет —
толкни слегка
(сравненье требует
развитья) —
туда, где Яуза-река
течет в чешуйчатом
граните.
А можно пройтись и “вдоль по реке, навеки высохшей, где скушен ныне сад Нескучный”. А возле дома Веневитинова, что в Кривоколенном переулке, как не вспомнить, что это “дом, в котором “Годунова” Пушкин некогда читал”. (В скобках замечу, что теперь и для меня “в Измайлове поет синица”, а “в Коломенском дуб шевелит листвою восьмивековою”…)
А вот, наконец, и Красная площадь от Геннадия Калашникова:
Шершавые, красные
с чернью
кремлевской стены
кирпичи,
над башнями,
в небе вечернем
кричат и летают грачи.
От Лобного места к собору
веками хранимый уклон,
и ветра весеннего шорох,
часов государственный
звон.
Вот и получается, что автор “Звукоряда” — мой не только реальный, но и вербальный попутчик во время прогулок по городу… Но любая прогулка не бесконечна, “часов государственный звон” напоминает о себе еще раз, и вспоминаются строчки: “наступает вечер, шаг прохожих чаще, погоди, мгновенье, не спеши, спешащий”.
Не будем спешить и мы, читатель! “В стихи Геннадия Калашникова надо вчитаться. Это поэзия точных деталей, зорких подробностей, глубоких раздумий”, — так справедливо отмечено в издательской аннотации к книге.
В ней действительно не найдешь ни дремучих заклинаний, ни чугунных пророчеств, ни забубенного квасного кликушества. И в то же время это не мастеровитое ваяние горних словес, это скорее поэзия прозы жизни:
Трамвай гремит
на перекрестке,
порой срывается на визг,
и голубь, праздничный
и пестрый,
взлетает греться на карниз.
Для поэта вообще “вопрос загадочней ответа”, и любая, казалось бы, мелочь, все то, “что промелькнет в суете,/с суетою настойчиво споря” - достойно его пристального внимания, потому что “этот мир и живет в мелочах,/ в пустяках и пустых разговорах,/ в соразмерности разных начал,/ в равновесье души и простора”.
Всматриваясь в мельчайшие детали, постоянно наводя на резкость свое поэтическое око, поэт тем не менее остается человеком не насупленным. Напротив, чтобы не дать полную волю наболевшему, он нередко, как за соломинку, хватается за присущую ему иронию: “живешь, как в курьезе одной строки,/ для запятой не хватает длины руки…” Слава богу, этой длины вполне хватает, чтобы начертать такую замысловатую строку, для постижения которой мне, признаюсь честно, не хватает порой самой длинной извилины…
У меня каждый раз мороз идет по коже, когда он читает своим глуховато-проникновенным голосом свое, едва ли не программное стихотворение (да простит мне автор подобную дефиницию!):
У тебя ничего нет,
или плохо будет тебе иначе,
ты бескорыстен, как табурет
или как солнечный свет
незрячий.
Ты скользишь под ним,
как по реке плот,
без руля и без мысли
задней,
ибо есть еще жизни свет,
тот
будет солнечного
побеспощадней...
Если это стихотворение (я привел лишь отрывок) можно рассматривать как своего рода поэтическое кредо (похоже, неслучайно именно оно открывает сборник), то жизненное — выглядит гораздо лаконичнее:
Открою дверь другу,
впрочем, и всем остальным
тоже открою.
И все же я, вероятней всего, уподоблюсь Сизифу, если попытаюсь как-то структурировать поэтику “Звукоряда”, разъять его, так сказать, на звуки и ряды. Пусть этим займутся матерые акулы литературоведения. А я, коль скоро мы заговорили о программных вещах, не могу не привести еще одной цитаты из сборника:
Ты дробишься, множишься
и собираешься вновь
один и тот же и каждый
раз по-иному
и непонятно как надо
(и надо ли) ибо миг и мир
(как всегда) уже не таков
ведь первое — вот еще
пример — чему поражаешься выходя из дому —
обилию обликов облаков.
А первое, чему поражаюсь я, читая эту книгу, — это обилию обликов самого поэта. В этом отношении он похож на московскую погоду, у которой постоянна только переменная облачность. Он меняет манеру и даже синтаксис, не изменяя главному в себе, он втягивает читателя в свою игру, но не заигрывает с ним; в его поэтическом пространстве время искривляется, как циферблаты Сальвадора Дали. Говоря его же словами, “здесь особый хронотоп…все существует всегда и именно в эту минуту”. И уже нисколько не удивляешься тому, что “Муму с Каштанкой лают за спиною”, а в обычной городской высотке появляется гоголевский персонаж из “Мертвых душ”:
И долго светится окошко
среди бетона и асфальта,
и все любуется поручик
на бойко стачанный каблук.
Автор “Тарантаса” граф В. А. Соллогуб, лично знавший Пушкина, Лермонтова, Гоголя и других гениальных современников, пишет в своих “Воспоминаниях”: “Гений может гореть в человеке мимо и даже вопреки его личности”. Что касается Геннадия Калашникова, то ему (и нам) в этом отношении повезло: поэтический гений и гений человеческий горят в нем в одном направлении. Ему не свойственна эта болезненная, досадная и так порой раздражающая раздвоенность иных “поцелованных Богом”. Он не юродствует, не “гениальничает” и не лукавит, когда признается: “и жизнь мне дорога, и дорог всяк живущий”. Опытный боец с нашей неласковой действительностью, он тверд, спокоен и угрюм, потому что “приученный к природе, /к переходам света в тьму,/ глаз легко себе находит/ то, что нравится ему”. А нравится его глазу то, что для другого пройдет незамеченным, и в итоге на свет появляется маленький шедевр — стихотворение “Узор”, вот его начало:
Так безлик, что уже ни на
что не похож
этот день суетливый,
нечеткий,
а пороешься — все-таки
что-то найдешь,
хоть узор на балконной
решетке.
В чем-то поэт сродни безвестному герою своего стихотворения, который “в трясине времен не исчез, не пропал,/ кто узор выгибал, завитушки ковал/ и с забвением жадным тягался”, потому, наверное, что занят той же высокой, мучительной тяжбой с жадным забвением…
Вернемся, однако, к обилию обликов поэта. В стихотворении “Купание в озере” он пишет: “Для рыб я птица, а для птиц я рыба”. Знаковое признание! Геннадий Калашников действительно поэт-амфибия! Он одинаково уверенно чувствует себя и в поэтическом поднебесье, и в мутных водах рутинного бытия ( “в сем омуте, в котором я купаюсь, милые друзья”, — читавший некогда “Годунова” в Кривоколенном был, как сейчас говорят, в теме). Более того, у него даже блеклые минусы поденщины удивительным образом преображаются в очевидные творческие плюсы: “Бесполезная злая работа, это ты мне зоркость дала…”. А зоркость, добытая такой ценой, как вы понимаете, дорогого стоит…
“Я живу в октябре, и он ко мне не суров”, — осторожно замечает поэт в одном из стихотворений… Дай-то бог, чтобы и остальные месяцы были к нему столь же великодушны и по-прежнему дарили ему памятные встречи и не менее памятные разлуки! Кстати, стихов о любви, во взволнованном смысле этого слова, в сборнике не так уж и много, хотя доминирует в нем ярко выраженная мужская интонация. Похоже, поэт не горит желанием публично посыпать свои, быть может, незажившие раны крупной лирической солью общепринятого помола. Или уподобляться тем (имя им — легион), кто самозабвенно и многостранично поигрывает своими плохо зарифмованными бицепсами. По тому, как поэт умалчивает об этом, сразу видно, что его красноречивое междустрочье гораздо содержательнее слащавых небылиц “казановствующих” симулякров. Предлагаю убедиться в этом самому читателю.
Приятно отметить, что книга и в полиграфическом отношении достаточно хорошо исполнена. Весьма органично уживаются с текстами иллюстрации, выполненные самим поэтом и его сыном Николаем. Внешне, казалось бы, разностилевые, балансирующие порой, что называется, “на грани фола”, они тем не менее не нарушают (если не подчеркивают) той гармонии, которой пронизана вся книга одного из самых гармоничных современных поэтов. Откроем ее еще раз:
За время, что займет
случайная беседа,
неуловимо день изменит
свой узор,
здесь места больше нет,
исчезли мы бесследно,
но в воздухе пустом
всё длится разговор.
Я безмерно рад тому, что и наш разговор с поэтом Геннадием Калашниковым все еще длится и в часы нашего личного общения, и во время очередного перечитывания “Звукоряда”. Хочу от души пожелать ему гармонии во всем и чтобы он так же талантливо “дерзал на запретный путь” и зачерпнул еще не одну каплю “чуждой запредельной стихии”, о чем так проникновенно возвестил городу и миру самый цитируемый в чебуречной на Солянке поэт.
“Московская правда”, 22 ноября 2007 г
