ИЗ КНИГИ “АВТОГРАФ СТРЕКОЗЫ”
стихи 2003-2005 г.г.
 
*****
(отплывающим)
Над пожарным щитом говорю: дорогая река,
расскажи мне о том, как проходят таможню века,
что у них в чемоданах, какие у них паспорта,
в голубых амстердамах чем пахнет у них изо рта?

Мы озябшие дети, наследники птичьих кровей,
в проспиртованной Лете - ворованных режем коней.
Нам клопы о циклопах поют государственный гимн,
нам в писательских жопах провозят в Москву героин.

Я поймаю тебя, в проходящей толпе облаков,
на живца октября, на блесну из бессмертных стихов,
прям - из женского рода! Хватило бы наверняка
мне, в чернильнице - йода, в Царицыно – березняка.

Пусть охрипший трамвайчик на винт намотает судьбу,
пусть бутылочный мальчик сыграет “про ящик” в трубу!
Победили: ни зло, ни добро, ни любовь, ни стихи…
Просто – время пришло, и Господь – отпускает грехи.

Чтоб и далее плыть, на особенный свет вдалеке,
в одиночестве стыть, но теперь – налегке, налегке.
Ускользая в зарю, до зарезу не зная о чем
я тебе говорю, почему укрываю плащом?

 
*****

Приходишь к берегу с разговором,
прости мя, Господи, что не к храму.
Сигналишь пачкою “Беломора”,
от душегубов - ждешь телеграмму.

…волной оставленный берег Леты:
презервативы и стеклотара,
и чьи-то порванные билеты
на самолет до Мадагаскара.
 
*****

Давинчи – виноград, вишневый чех де cада,
и все на свете – кровь и нежность, и досада!
А если нет любви: зачем, обняв колени,
ты плачешь обо мне в пятнистой тьме оленьей?
На завтрак шелестишь вечернею газетой
и веришь тишине - мошеннице отпетой.
Ее базарный торс прозрачнее медузы,
куда она несет за волосы арбузы?

Давай уедем в Рим, начнем дневник уныло,
по капельке раба - выдавливать в чернила.
Пусть, за углом судьбы - нас не спасут полбанки,
лишь музыка, еще невидимой шарманки!
…напрасные слова, бычки, дефис в томате
и сонная пчела на медной рукояти.
 

*****

Весна, а мы о книгах спорим,
и движется гроза.
Зачем оставила над морем -
автограф стрекоза?

Нарежь огурчиков, салага,
горилку охлади.
В сиреневую пасть оврага,
ты палец не клади.

Как будто в боулинг играют
на верхнем этаже.
“Люблю грозу в начале мая…”,-
написано уже.

От малосольных слез восторга -
срывает якоря!
И пахнет дымом и касторкой -
уха из словаря.

ИЗ ПЕРЕХВАЧЕННОГО ПИСЬМА

Крымские твои сумерки, узник пансионата-
в красных и фиолетовых буковках от муската.
У Партенитской пристани - ветрено и скалисто,
некому переписывать книгу о Монте-Кристо.

Море чихает в сумерках контрабандистской лодкой
и Аю-Даг с похмелья цепью гремит короткой.
Скрылась луна в серебряном шлеме мотоциклиста:
некому переписывать книгу о Монте-Кристо.

Знаешь, не все мы умерли или умом поехали.
Нас заманили в сумерки дудочкою ореховой.
Мы опускались в адские, брошенные котельные,
и совершали подвиги маленькие, постельные.

Местные долгожители нас называли крысами,.
и полегли от ящура, в небо под кипарисами.
Пишем тебе, последнему брату, однополчанину:
- Не перепутай в сумерках - золото и молчание.

Обороняй вселенную в светлой своей нелепости,
у Партенитской пристани,
возле Кастельской крепости.
 
*****

… где еще теплится книга - имени автора без,
скачет идальго в индиго, с лезвием наперерез,
где, от беды холодея, ртом лошадиным дрожа,
редкая, как орхидея, к нам возвратилась душа.

Чем ее промысел светел? Жабрами наоборот?
Мне Дон-Кихот не ответил: умер, и дальше живет.
Курит мои сигареты и отсылает дары:
в девичью память дискеты, в пьяное сердце игры.
Вспыхнет зрачок птицелова: ветки, заборы, мосты…,
и возвращается Слово на плавниках высоты!

И у ворот скотобазы, вновь обрастает паршой,
ослик затасканной фразы: “Больше не стой над душой”.
Больше не трогай задвижки и не впускай никого,
худенький ослик из книжки, ждущий прихода Его…
 
*****
…из песни выкинешь слова
в какой-нибудь словарь.
И больше не растет трава,
и не звонит звонарь.
Лишь спотыкается январь,
овраги серебря.
И в небесах тоскует тварь,
любившая тебя.

 
*****

Согрей свои ладони над стихами,
где облака мечтают быть китами
с мохнатыми от снега - плавниками
и липкими от меда - животами.

Пусть шелестят над сонными “Крестами”
поддельными маршрутными листами.
Пусть в глубине велюровых кают -
раскосые десантники поют
про “степь да степь” хмельными голосами.

Зайдешь на камбуз, выпьешь при свече
настойку тишины на сургуче,
перелистаешь Фолкнера - тощище….

Будильник пропускает время “Ч”,
промасленной библейской саранче -
вторую вечность снится пепелище.

Китовые блуждают облака,
устал язык, не клеится строка,
цитаты пахнут дымом и цикутой,
романа усеченная глава:
“Любовь меж ПВО и ПВА”…
…в казенной тьме себя не перепутай.

И снег прошел, и пепел голубой,
дождь отшумел без соуса, грибной…
Кивает Будда просветленным ликом,
и облака - белеют над тобой
в своем опустошении великом.
 
*****
                                                                    Ольге
Когда: осторожно, окрашено,
где скальпель, фокстрот и зажим…
Мне стыдно, кромешно и страшно
завидовать крыльям чужим.

Ах, девочка, ловкий кузнечик,
гитарных аккордов боец,
раздвинутых ножек разведчик,
ладоней моих военспец!

Поют победитовы сверла
и мраморный крошат висок.
Тебя окунают по горло
в холодный гранатовый сок.

Не зря - называют Удачей,
не зря - посвящают псалмы.
Ты веришь в меня из кошачьей,
бесстыдной египетской тьмы.

 
*****

Когда поэты верили стихам,
когда ходили книги по рукам,
когда на свете не было на свете,
“Агдама” слаще не было когда:
одна на всех словесная руда
и по любви - рождалась рифма “дети”.

“…и Лета – олны едленно есла…” -
от крыс библиотека не спасла
ни классику, ни местные таланты.
В календаре : потоп, Оглы Бюль Бюль.
Листаешь: –кабрь, -тябрь, -юнь, и - юль,
где Осень держат небо на атланты.

И это счастье - мыслящий бамбук:
пусть рыба отбивается от рук,
влетает дичь в копейку, и на пляже
кого спасет литературный круг?
Пусть, краснокожий мальчик, Чингачгук,
в твоих очах, красавица, не пляшет!

Эпохуй нам, какой сегодня век,
кого не скушал Эдик Марабек.
“… и Лета волны медленно, и звуки..”
И я входил и дважды выходил,
но, как спастись от рифмы “крокодил”?
как доползти безногому – к безруким?
 
*****

Бертолетовой соли щепотку -
не прогневать кухарок Невы.
И полтинник на царскую водку
для моей золотой головы.

Смесь желания и желатина,
высверк лезвия на рубеже, -
где безумная эта картина
отразилась в рыбацком ноже.

Среди всяких кровавых работин -
нет поэта, честней мясника:
и в тумане дрожат подворотен
негритосины окорока.

Петербург, мой наставник, наместник,
вот Архангел подносит трубу…
Не спеши. И спасибо за крестик,
нарисованный йодом на лбу.


ПИСЬМО В БУТЫЛКЕ

Щебеталь моя, щепетиль,
видно, не в чудовище – корм:
ветреные девушки - в штиль,
шторы полосатые - в шторм…

Мы сидим, колени обняв,
наблюдаем гибель миров:
нет ни темноты, ни огня,
полное отсутствие дров.

Гонорея прожитых лет,
ни стихов, ни денег, ни-ни…
Помнишь, я ходил в Интернет?
Нет его. Теперь мы одни.

Вычеркнут Васильевский твой
и Подол задрипанный мой.
И еще поет, как живой,
на сидишном плэйере – Цой.

Некому теперь подражать.
Некого теперь побеждать.
Значит, будем деток рожать
и Его Пришествия ждать.

Где теперь мое комильфо?
Хорошо, что нет неглиже!
Был такой прозаик – Дефо,
он писал о русской душе.

Плакал средь тропических ив,
островное трахая чмо.
Вот и я, бутылку допив,
отправляю это письмо.


КРЫСА-ОТЧИЗНА

Пепельно и на душе - богодельно,
пишется – слитно, живется – раздельно…
Парус белеет конкретно и чисто,
клоны вращаются в тесных гробах.
Снится красивая крыса - Отчизна
с краской томатной на тонких губах.

Ей предлагают себя на обеды
пушкинофобы и лермонтовведы…
Милые, я вас молю:
с язвой боритесь и пляскою Витта,
опыты ставьте, но не отравите -
лабораторную крысу мою!

Осип Эмильевич, что ж Вам неймется?
Что ж Вам крысиная песнь не поется,
сколько стихов не готовь?

Жесть, или жизнь разгрызая капризну,
подстережет мою крысу – Отчизну
страшная крыса – Любовь.


ВЫГОВАРИВАЯ ИГОРЯ


Январь, пропахший земляникою,
“варенье” варится.
Я выговариваю Игоря –
не выговаривается!

В такую вьюгу привкус ягоды
и спирт из трубочки.
Моргаю Игорю: к соседке надо бы
забросить удочки.

Земля слипается в объятьях клевера,
срывая графики.
И ангелы слетают с сервера -
на север Африки.

И нам откуда-то, верней, какого-то…
такси бибикают.
Лишь небо - красное горит от холода
над земляникою.


АСКОРБИНКА

Слышишь, монгольская плачет Ордынка,
в хустку – вечерние пряча огни?
Белая зависть моя, аскорбинка:
не обижайся, не обмани!

Планеры в пыльных ангарах, авгуры,
и прошлогоднее солнце без ног…
Вот мы и вышли из литературы -
той, где неправда, любовь и чеснок,

где, охренительно - вдариться оземь
и превратиться в петровский редут!
Видишь: огонь на обиженных возят
и у эсминцев слюнки текут?

 
*****
Сереге Арутюнову
Старый херсонский вокзальчик,
снег на краю забытья.
Дремлет фарфоровый мальчик -
в комнате для битья.

Снег не окончил балетной,
он – выпускник Хохломы.
Средь пацанвы безбилетной -
что ж, покемарим и мы.

Пусть за ментовским окошком,
возле ремонтных путей
бродит бессмертье с лукошком
и собирает людей.

Тот, кто родился в рубахе -
будет едой для зверей.
Ждет его ам-амфибрахий,
щелкает клювом – хорей!

Перст одинокий - анапест
тычет в январскую тьму,
где птеродактиль, крест-накрест,
небо подарит кому?

Тот, кто рожден без одежды -
хуже бродячего пса.
Синяя нитка надежды,
да и надежда – попса…

… соединяется в Слово:
взвешен-отмерян-прощен…
Будто бы: снова, и снова –
ты не родился еще.


ИГРОК

Дождливые, крапленые дни.
Проигрыватель: в ящик игра,
и тишина, в которой мы одни,
царапает винил…et cetera.

Прости меня за то, что я – поэт:
сегодня я – люблю, а завтра – нет.
Какое бесконечное сегодня!
Вот – душевая, холл, вот - преисподня,
налево – спальня, справа - кабинет…
И пахнет воском
выключенный свет.

Вытягивает шею динозавра
красиво вымирающее завтра,
а я люблю, еще люблю тебя!
Из свеже распечатанной колоды
сдают листву. Бубновый дождь холодный –
бубнит о котировках октября.

 
*****

Грешно увесистый том Сократа,
томатный сок, за углом – больница.
У вечера – пальцы аристократа,
а все остальное – от проходимца.

Парад-але, и зима на взводе,
еще чуть-чуть – затрещат морозы.
Ты будешь Пимонову Володе
читать отрывки, из новой прозы.

Другой реке – оббивать пороги,
тебя сомнения сотрясают?
Пиши рассказы. Ведь даже боги -
выходят в люди, курить бросают.

 
*****
(тоске)
Индейцы, вернее, скворечник,
заливистый ливень в саду.
…орешник из Греции грешник… -
я слова себе не найду.

И Троя, и двое, и двери
в космические войска…
Спасибо за дырку в гетере,
точнее - в гитаре, Тоска!

Пусть в “Красной стреле” затихает
нечаянных ложечек звон.
“Амурские волны”, - спивает
челночник, торгаш, купидон.

Спасибо - за то, что не близко,
за то, что не больно – хвалю.
Куда ты запрятала вискас?
Я пулю твою накормлю.
 
*****

Случайно вспомнил о стишке,
в котором - страшный суд,
и нас в мешке на ремешке
топить к реке несут.

Как деревенский почтальон
от смерти нас спасал.
Как жаль, что вскоре спился он
и стих не дописал.


ATTACUS ATLAS

Атакующий Атлас –
свирепая бабочка Индии,
мы купили ее на Подоле,
ничем не обидели.

Под стеклом – идеальное место
для пронзенной навылет красы:
и бомбейская дремлет невеста,
усмехаясь в усы.

Словно урка, сбежавший с уроков,
по стеклянной траве, босиком -
подкрадется к ней мертвый Набоков
и накроет дырявым сачком.

Я и сам бы уснул от досады,
если б дивные крылья мои -
украшали ползучие гады –
две готовых к атаке змеи! *

Майся - маечка, кровушка - кройся,
превращайся быстрее в кровать!
Спи, красавица, не беспокойся -
я не буду тебя целовать.

* верхние части крыльев этой большой (у моего экземпляра размах крыльев 18 см) бабочки – потрясающе похожи на головы атакующих змей: своеобразная защитная окраска.
 
*****

На белом корабле, какой-нибудь зимою -
потягивать бурбон с бубонною чумою,
почитывать Рабле и сплетничать с женою:
“Все это – не с тобой и даже – не со мною!”

…случится или нет? Вокруг - дрожанье света!
Похоже на балет в прицеле арбалета.
Как будто в видаке - “Живаго” зажевало,
как будто в мудаке - судьбы не доставало.

А я благодарю – за эту вот судьбинку.
Побреюсь, закурю, в бокал подброшу льдинку.
Пускай она плывет, сердешная, не тает:
а вдруг ее поймет какой-нибудь “Титаник”?
 
*****
                                                                    Бахыту
Над Марсовым полем – звезды керосиновый свет,
защитная охра, потертый вишневый вельвет.
Идешь и не плачешь, не плачешь, не плачешь, не пла…
…из холода, солода и привозного тепла.

Еще Инженерного - дынный не виден фасад,
и жизнь одинока, и это она – наугад
меня выбирала, копаясь в кошачьем мешке,
без всяческих выгод, не зная об этом стишке.

Когтистая музыка, книжное перевранье,
попробуйте, твари, отклеить меня от нее!
Попробуйте звукопись, летопись, львиные рвы,
салат Эрмитажа, селедочный отблеск Невы!

Нас может быть трое на Марсовом поле: пастух,
и мячик футбольный, в кустах испускающий дух.
Забытый, забитый - в чужие ворота, и тот,
который звезду над воинственным полем пасет.

Петром привезенный, с Кенжеевым накоротке,
пастух-африканец, сжимающий пряник в руке.

На Марсовом поле – трофейный горчит шоколад,
и смерть – одинока, и это она – наугад,
ко мне прикоснулась, и больше не тронула, нет.
А лишь погасила звезды керосиновый свет.


УЖИН СНА ТУРЩИЦЕЙ

Лая белая собачка, пива темный человек.
Вот вам кружка, вот вам пачка с папиросами “Казбек”.
А теперь, садитесь рядом, вот вам слово – буду гадом,
обещаю, только взглядом...
Душный вечер, звон в ушах,
Всюду – признак божьей кары. Например, в карандашах.

К нам бросается набросок – андалузская мазня:
…сонный скрип сосновых досок, мельтешение огня,
балаганчик, стол заляпан чем-то красным…- Вот и я!
Будет вытащен из шляпы женский кролик бытия!

Без сомнений прикажите Вам зарезать петуха:
вудуист и долгожитель, он – исчадие греха.
Чесноком и жгучим перцем пусть бока ему натрут,
золотого иноверца - в винный соус окунут!

Ведь внутри себя ужалясь, как пчела наоборот,
Смерть испытывает жалость, только – взяток не берет.
В красках – СПИД не обнаружен, будет скомканой постель.
А покуда - только ужин. Уголь, сепия, пастель.

 
*****

Корицей - укоризненно, лавровым
листом - высокопарно, чесноком,
лукавым луком, редкостным уловом,
из Партенита - птичьим молоком:

так пахнет август, королевский ужин,
в мечтах коньячных – кофе на плите,
и старый Крым, чей краешек надкушен -
любовью, ясен перец, в темноте.

Пусть Аю-Даг во сне идет к пророку,
а ветер – гонит волны в марш-броске,
читает Грина, сочиняет хокку
и переводит стрелки на песке.

 
*****

Вновь посетил Одиссей милую нашу дыру:
пил - за Отчизну. ua, плакал - о Родине. ru.
Вот бы и нам, Поляков, взять поощрительный приз:
выиграть проклятье богов, как - кругосветный круиз!
Морзе учить назубок, лыбиться в даль: “Повезло…” ,
морю в серебряный бок - всаживая весло.

Выползло крымское солнце, а под глазами – круги:
словно, не похмелившись, или не с той ноги…
Щуримся, ака японцы (верные наши враги).

Снилось: меня разбудят, выведут за жнивье,
родины больше не будет, и не отыщешь ее!
Море вокруг. Страницы вырваны из дневника.
В полночь слетелись птицы. Белые. Без языка…

Пахнет подгнившей вишней. Йодом и солью полн
воздух. Вокруг затишье, шорох радиоволн….
Новости : мир в Европе… Прибыл третьего дня
Симонов к - Пенелопе. Помните: “Жди меня…”?

Знаешь, Андрей, собака, парус под ветер. com.
Нам не нужна Итака . Рында звонит по ком?
Тянут пустые сети пьяные рыбаки.
Плаваем в Интернете. И не подать руки…

 
*****
Местные лошади бредят тачанкой,
что бронзовеет в степях под Каховкой,
ржет на конфетах с клубничной начинкой,
мчится в куплетах с печальной концовкой…

Скифские бабы, видать от обиды
окаменели, в кровать не заманишь.
Вспомнишь полынное небо Тавриды
и позабудешь, писателем станешь.

 
*****

Ты приедешь в херсонскую область
и схлопочешь большого леща.
В этой рыбе – шикарная воблость
и во взоре -- счастливая “ща”.

Эту рыбу словить невозможно.
Схлопотать. Вот единственный путь!
Если пиво отпить осторожно,
если пивом леща не спугнуть.

 
*****

Весенний Крым, вздыхает море в темноте,
и на террасе не отыщется огня.
Мечтай о славе и не спрашивай мате:
- Зачем ты пьешь через соломинку меня?

В Москве, на рынке – ассирийский виноград,
да фестиваль во всю рифмованную прыть.
А здесь - бессмертие на цыпочках цикад
к воде спускается, боится разбудить.
 
*****
                                                                    (херсонское)
Погода скисла на лимане, -
потерян день, искать пора.
Зачем у Господа в кармане -
провинциальная дыра?

Здесь абрикосы отцветают
и шелестят - внутри себя,
и заживо себя съедают,
но, отпускают воробья…

На самом краешке обиды
оркестр выигрывает вист.
Ты плачешь, как дурак набитый
и сам себе - таксидермист.


ЗНАКИ

запятая заточка тире
пневматический тир многоточье
обнимаю тебя этой ночью
в занесенном листвою дворе
и сгораю в счастливом огне
капитаном пиратского флота
словно это мгновение мне
подарили украв у кого-то
Жизнь проспавшись опять поддает
превращает козу в козинаки
и пиная тебя
подает
препинания мудрые знаки
ну а дальше осипший перрон
и все ближе огни электрички
и пройдет по вагонам Харон
провожающим выйти
кавычки

 
*****

Дождь отшумел, полусухой красный ампир,
вновь о любви музыкальная плачет шкатулка.
Шлюха у входа в отель. Окаменевший сатир -
вдруг оживает и тащит ее в глубь переулка.

Ранее, статуя римской богини без головы
всех постояльцев встречала взором сердитым.
Новые моды: шлюха визжит, и увы -
плачет сатир над своим, безнадежно отбитым…

В серых колготках, надетых на стрелки часов,
Время не может найти утешительных слов
для андрогинной природы…
Вот и рифмуешь: лесов-парусов-небесов.
Хочется кушать? Добавишь еще – колбасов,
и завершишь – бутерброды.

Думы о Родине здесь превращаются в чат,
но, иногда, позабыв закипающий чайник,
ты вдруг почуешь: “На штурм!”,- янычары рычат
и окропляется кровью крымский песчаник.

Стихотворенья - бумажное пьют молоко
и оставляют школьные наши тетрадки,
запах цветущей акации и рококо
Черного моря, слегшего от лихорадки…
 
*****

Где случай нас подстерегает
в кустах из-за угла.
И меж лопатками пронзает,
как бабочку – игла.
Поэт, захваченный игрою,
вышептывает стиш:
- Зачем, с кощеевой иглою,
ты на огонь летишь?

Рифмуй, поигрывай словами,
не твоего ума.
Там, не костер трещит дровами,
а догорает тьма.
Над нею не согреешь руки,
не приготовишь хлеб.
Она рождает свет и звуки
для музыки судеб.
Ворчит, бессмертье коротает
за рюмкою смолы.
Ей, как пластинке, не хватает
моей иглы.

 
*****

Анне Кузнецовой
Ночные плавни, жизнь на сеновале,
где мыслей рассыпается мюсли.
Опять меня всего разворовали,
по сайтам да по строчкам разнесли.

Вокруг - вода, запретной рыбы - уйма,
в четверг дожди играют в домино…
Но, даже здесь, окно - семнадцать дюймов,
ручная мышь, грызущая зерно!

Чихают перегруженные лодки,
бубнят буксиры в угольной пыли.
Боюсь стихов, как смерти, как щекотки,
и ежевику пробую с земли.


АБАЖУР

Аббу слушаю, редьку сажаю,
август лает на мой абажур.
Абниматься под ним абажаю,
пить абсент, абъявлять перекур.

Он устроен смешно и нелепо,
в нем волшебная сохнет тоска…
Вот и яблоки падают в небо,
и не могут уснуть аблака.

Сделан в желтых садах Сингапура,
пожиратель ночных мотыльков.
Эх, абжора моя, абажура!
Беспросветный Щедрин-Салтыков!


ПИТЕРСКИЙ ЛИВЕНЬ

В чековой книжке оставишь закладку,
выйдешь за пивом, а в Летнем саду -
дождь уплетает людей в сухомятку,
четверть Фурштатской отъел на ходу!

Оные сутки, от каждой маршрутки -
лужи бросаются в страхе с моста…
Бродишь у ливня - в луженом желудке,
словно Иона - во чреве кита.

В желтой футболке с эмблемою “натса”,
стершихся мыслей вдохнув порошок,
ты поспеши благодарно признаться:
Господи, как хорошо. Хорошо.

 
*****

Жить а ля эпигон
в окруженьи дуэний,
в мексиканской стране, -
где течет самогон
из отверстий дуэльных
и твоя Амазонка в огне.

Во-вторых, полюбить:
все, что есть в человеке,
все, что есть у него впереди…
И врагов порубить,
за молочные реки
из твоей хлебосольной груди.

Задремать от греха…,
Пусть заплаканной ивы,
улыбается тень на траве.
Благодарно вдыхать
этот воздух червивый,
мыльный ветер в твоей голове.

 
*****

Напой мне, Родина, дамасскими губами
в овраге темно-синем о стрижах.
Как сбиты в кровь слова! Как срезаны мы с вами -
за истину в предложных падежах!

Что истина, когда - не признавая торга,
скрывала от меня и от тебя
слезинки вдохновенья и восторга
спецназовская маска бытия.

Оставь меня в саду на берегу колодца,
за пазухой Господней, в лебеде…
Где жжется рукопись, где яростно живется
на Хлебникове и воде.
 

*****

Этот ангел – мне родня,
за спиною крылья прячет.
Сплю. Он смотрит на меня,
улыбается и плачет.

А над ним горит звезда -
безучастная обитель.
И отныне – навсегда
этот ангел – мой хранитель.

От несчастий и стихов,
от заслуженных регалий,
от любви и дураков
он меня оберегает.

Не завишу, не спешу,
консервирую варенье,
и на баночках пишу:
Имя. Дата. Срок храненья.
 

*****

Кому оставила зима
коробку над камином ?
А в ней - египетская тьма,
беременная тмином.
Кинжал, халва и конфетти,
засушенная роза,
и мальчик, сбившийся с пути,
и водочка с мороза.
Моя бессмертная фигня,
вся музыка и слезы -
из стихотворного огня,
(презерватив – из прозы).
Промолвишь: “shit”, возникнет – щит,
картонный ворон вскрячет,
и кетчуп - закровоточит,
и прапорщик - заплачет.
Не пей козлиное аи
на трассе Киев–Лютеж!
Опять все девушки – мои,
а ты – меня не любишь.


СКИН

Жизнь выжата,
как виноградный жмых.
Мои враги поют,
а я - не слышу их.

…беспамятства черны
пустые коридоры:
славянские челны,
кавказские узоры.
Сквозь дым Отечества,
сквозь десять негритят,
мясные бабочки
летят, летят, летят,
и запускают
свой мохнатый хоботок -
в какой-нибудь Москвы
отхваченный шматок.
Как хорошо
в насиженном тепле
рисуются горгульи
на стекле
и пишется:
“Родная Сулико,
не бойся,
я убью тебя легко…”.

 
*****

Снег отправляется в ночной набег,
а может звать его - не снег, не снег?
И то, что белый он – другим беда,
всего лишь мертвая вода, вода.
Моя любимая выходит в сад:
снег ослепительно сияет, гад!
Свернул бы шею на глазах у всех,
но, вдруг и вправду он – обычный снег?
Не скрипнет скрипка, не хрустит хрусталь,
листаешь снег - чиста его скрижаль:
для высшей меры, или доброты,
все остальное лишь - следы, следы.

 
*****
(из цикла “Реки тишины”)
Медная львиная доля Невы,
сфинксов густая акустика.
У тишины, не сносить головы,
есть своя пауза - музыка.

Влажная тяжесть ее парусов,
ветреных, нежных и яростных!
После неравного боя часов -
красные бусы, боярышник.

У тишины - окончание “ян”,
заиньдевевшие усики.
Быть совершенством – редчайший изъян:
все остальное - от музыки.

Пусть на Шпалерной шарманщик не спит,
в жутком похмелье шатается,
и Петербург – неразбавленный спирт:
если не пьешь – выдыхается.
 

*****

Разве это – сны?
Города,
ни вина, ни курева – нет.
Синие торчат провода,
из рубашек прожитых лет.

На весах природы - весна,
в гирьках – киммерийский токай.
Не тяни меня, как блесна,
и под лед багром не толкай!

Для чего русалкам кирза,
и зачем лягушкам – букварь?
Ведь у жизни цвет – бирюза,
а у смерти камень – янтарь.

На страницах - волчий петит,
в небе – ястребиный помет.
И за то, что мама – простит,
Родина меня проклянет.


ВОПРОСЫ

Нам жадно отдавать, мы дети друг у друга:
переплелись, вшептались навсегда.
Кофейник в ссадинах, в царапинах фрамуга
в мурашках от смородины, звезда.

Виляет бедрами в павлиньем павильоне -
уже ли не Судьба ее зовут?
На чьей груди в дешевом медальоне
содержится одна из тех цикут,

что в нас уже течет, на ощупь, на удачу.
Смертельная она? Не бойся, не проси.
Кто мы теперь с тобой? Сбежавшие на дачу,
тоскующие в угнанном такси?

 
*****

Если не падает с неба вода, звезда -
значит, не время подбеливать потолки.
Трудно пророком в отечестве быть, когда
все коренные жители в нем - мудаки.

Вечность играют в ящик и пьют портвейн,
чтобы согреться - школьные книги жгут.
Кто на обложках?
- Кушнер, Довлатов, Рейн…
Видимо, чурки. Славно горят. Зер гут.

Мы не смогли от себя убежать, спастись -
вновь на трибунах орем о святой борьбе.
Хам миллионов: новейшая летопись
(не маскируется только любовь к тебе).

Мне бы зеленые, волчьи твои зрачки,
не разведенный спирт, воровской анис…
Чу! В оркестровой яме дрожат смычки:
как же им вырасти, если - то вверх, то вниз?


ПОСТОЯЛЬЦЫ

Мы с тобой по крови - постояльцы
коктебельских пляжей и холмов.
Как пловцы – облизываем пальцы
и опять заказываем плов.

И в который раз, неотвратимо
солнце погружается во тьму.
Пахнет морем. Жизнь проходит мимо
и никто не знает - почему?

У свободы – черные запястья,
мокрый хлеб и киммерийский зуд.
Если хочешь, краденое счастье
нам контрабандисты привезут.

Здесь - не умирается от скуки.
Постояльцы будущих времен -
мы с тобою, мысль о разлуке.
мы с тобою, мыс Хамелеон.


КАСТЕЛЬСКАЯ (ПОДСТОЛЬНАЯ)*

Наш проводник заглушает моторочку,
виден сиротский приют.
Крымского берега черствую корочку -
чайки никак не склюют.

Песня гитарная, грустная, длинныя…-
кто бы тебя приструнил?
Небо Кастеля – из розовой глины и
море - из школьных чернил.

Вечер покажет плавник фиолетовый,
фыркнет дельфин у скалы.
Вот оно, тихое счастье поэтово -
чтобы ломились столы!

Милая девушка, может быть гения
выпадет сделать с тобой?
Там, где прекрасные бродят мгновения
в роще бамбукововой…

*петь под столом, с подвыванием, после бутылки
“Мускателя”. Не менее.
 

*****

(колыбельная для книги)
Крымско-татарское иго
вновь из бутылки хлебнешь.
Рядом раскрытая книга –
душно. И вряд ли уснешь.

Воблы сушеная фишка
в черном квадрате окна.
Спи, моя старая книжка,
пусть тебе снится весна.

Винница, пьяная Ницца,
все, что угодно судьбе…
Только не с мясом страница,
только не пепел в трубе.

Гул пролетевшего МИГа,
утра зазубренный край…
Спи моя старая книга,
больше меня не читай.

 
*****
Андрею Коровину
Там, где утром режет волны - волнорез,
темно-красным проступает соль-диез.
У чайханщика аптечка - без креста,
и спасательная станция пуста.

Пахнет йодом - осень ранняя в Крыму,
жизнь – прекрасна и не больно никому,
просто ей необходимы иногда -
острый берег и соленая вода,
после чая – карамболь и карамель.
Как тебе такое утро, Коктебель?

 
*****

Разбавленный, по-гречески, вином -
ночует дождь в бидоне жестяном,
Стравинский, свежескошенный - смеется,
горят плоты, смердит резиной - плоть,
но, как и прежде, верит в нас Господь,
и любит нас, и в руки не дается.

Писать стихи о перемене поз,
когда у счастья - триппер и склероз:
и чье оно? И для чего? Не помнит.
Все холоднее осень, все больней:
от суффиксов до кончиков корней,
и тянет винной плесенью из комнат.

Октябрь, забронируй мне листву:
я сяду в бронепоезд на Москву
и вновь усну над пивом и сонетом.
Изгнания скрипит гончарный круг,
и если ты мне, Парадоксов, – друг,
прости данайца и не плачь об этом.

*****

Не зарекайся от сурьмы,
от охры и холста.
Когда январварство зимы
и Рождество Христа.

Херсонских плавней - мятный снег
в изюминках следов:
синицы, сойки – вниз и вверх,
с ветвей и проводов!

Не зарекайся от Днепра,
когда подледный лов.
Где прорубь на язык – остра,
и вся - в чешуйках слов.

О, безбилетный ангел мой,
любитель постных щей,
останься, не спеши домой,
не собирай вещей.

Не расплетай на крыльях шерсть,
не допевай куплет,
в котором - Бог на свете есть,
а вот бессмертья - нет.

Что просто сгинули во тьме:
и Пушкин, и Басе…
Ведь это будет, как по мне -
не честно. Вот и все.

Прощальный привкус коньяка,
посуды – вечный бой.
И день, надтреснутый слегка,
с каемкой голубой.


* * * *

Мерзнуть в старом купе, бормотать дотемна -
полустанков медвежии стансы…
…Накренясь, дребезжит подстаканник окна,
и не могут уснуть иностранцы.

Вот, торгующий мертвой водой, проводник
проверяет чумные отсеки.
И серебряный век - к золотому приник,
и у жизни – смыкаются веки.

Белоснежный – еще и бескрылый – уже,
вспрыгнет ангел на верхнюю полку.
Ни хрена не видать, степь да степь на душе,
под подушкою - “Слово о полку”.

Поезд входит в туннель, как и все поезда -
металлическим лязгая мясом.
А над ним - темно-красная плачет звезда,
и состав - откликается басом.

И очнувшись под утро, неведомо где -
мы полюбим другую кутузку.
А покуда – огни, воронье, каркадэ,
тростниковое счастье вприкуску.

 
*****

Пахнет рыбой интернет-кафе,
сохнут сети по второй строфе,
В третьей – начинается регата:
ухты, ахты, яхты, морячье!
Море – шепелявое, ничье,
как дитя под листьями шпината.
.
На закате – красная строка,
топот Зевса (местного быка),
Улочка - тесна и угловата,
бархатные персики в саду,
в прошлом веке, в гадостном году.
Рыбка, рыбка, ты не виновата!

Еперное пение ханыг,
сеть в пыльце от бабочек ночных,
золотится - новое корыто…
…Яндекс держит свечку над строфой,
там, где рифма женская - мужской
рифмой, по традиции, накрыта.
 
*****

(песенка военного советника)

Там, куда мы уедем с тобою
Тамерлан превратился в прибой,
слился с небом, с водой и травою,
там, куда мы уедем с тобой:

переводчики пустоголовы,
а в кастрюлях - оранжевый рис,
и по норам - сидят крысоловы,
никогда не видавшие крыс.

И часы у них - на батарейках,
мезозойский - засахарен яд.
И на страже, в одних телогрейках -
душегубы прекрасные спят.

…Над оврагами - службу косили,
парафиновый грызли рожок.
И зачем нас сюда пригласили,
ты теперь понимаешь, дружок?

Будет дудка и ключ от сарая,
тишины золотая парша.
Поцелуй же меня, зажимая -
эти дырочки от “калаша”.


ДНЕВНИК

Где окуни - во мгле, у речки над порогом,
придумали меня и отпустили с Богом -
на вольные слова.
И проклиная свой, не похмеленный почерк,
меня ведет дневник. Светает между строчек,
и леска – обрыва…

Где сохнет от тоски и обжигает – глина,
у вечности во рту - молитва и малина,
раздвоенный язык.
Не жди меня домой, рыбацкий человечек,
и подтвердит любой сверчок-автоответчик, -
меня ведет дневник.

Он дремлет на ходу и больше знать не хочет:
кого родная речь до смерти защекочет
багровым плавником?
Где пахнет высота - землей и дикой вишней,
и слава дневнику, что впереди – Всевышний,
с таким же дневником.


(из цикла “Сувенирный ярлык”)

Леше Остудину
Можжевельником пахнут учебники,
шелестит сопроматом герань.
Поступают поэты в кочевники,
совершают набеги в Казань.
И на утро, с похмелья ордынского,
потирают срамные виски.
И овечий анфас Боратынского
блеет с мемориальной доски.

Вечность пишет стихи-однодневочки,
регулярно шнурует тетрадь.
Золотые казанские девочки
будут нам с восхищеньем внимать.
Ах, не мучайте пальцы вязанием,
пусть прокиснет в кастрюлях стряпня!
Зарифмуйте Казань – с наказанием,
на вокзал проводите меня!

В поезд фирменный, с книжною полкою,
с чайной ложкой - к разбитому лбу.
Пусть буфетчик нарежет над Волгою,
на лимонные дольки, судьбу.
 

*****

Сны трофейные - брат стережет,
шмель гудит, цап-царапина жжет,
простокваша впервые прокисла.
Береженного - Бог бережет
от простуды и здравого смысла.

Мне б китайский в морщинках миндаль,
из гречишного меда - медаль,
никого не продавшие книги,
корабли, устремленные вдаль:
бригантины, корветы и бриги…

Мы выходим во тьму из огня,
ждем кентавра, что пьет “на коня”,
и доставит тропою короткой
всех, пославших когда-то меня -
за бессмертьем, как будто за водкой.