стихи 1989-2003 г.г.


*****

Мы все – одни. И нам еще не скоро –
усталый снег полозьями елозить.
Колокола Успенского собора
облизывают губы на морозе.
Тишайший день, а нам еще не светит
впрягать собак и мчаться до оврага…
Вселенские, детдомовские дети,
Мы – все одни. Мы все – одна ватага.
О, санки, нежно смазанные жиром
домашних птиц, украденных в Сочельник!
Позволь прижаться льготным пассажиром
к твоей спине, сопливый соплеменник!
Овраг – мне друг, но истина – в валюте
свалявшейся , насиженной метели…
Мы одиноки потому, что в люди
другие звери выйти не успели.
Колокола, небесные подранки,
лакают облака. Еще не скоро –
на плечи брать зареванные санки
и приходить к Успенскому собору…


АППАНСИОНАТА

Море хрустит леденцой за щеками,
режется в покер, и похер ему
похолодание в Старом Крыму.
Вечером море топили щенками –
не дочитали в детстве “Му-му”…
Вот санаторий писателей в море,
старых какателей пансионат:
чайки и чай, симпатичный юннат
(катер заправлен в штаны). И Оноре,
даже Бальзак, уже не виноват.
Даже бальзам, привезенный из Риги,
не окупает любовной интриги –
кончился калия перманганат…
Вечером – время воды и травы,
вечером – время гниет с головы.
Мертвый хирург продолжает лечить,
можно услышать, - нельзя различить,-
хрупая снегом, вгрызаясь в хурму,-
море, которое в Старом Крыму.


ФОНТАНГО

Водевиль, водяное букетство, фонтан – отщепенец!
Саблезубый гранит, в глубине леденцовых коленец,
замирает, искрясь, и целует фарфоровый краник –
Так танцует фонтан, так пластмассовый тонет “Титаник”!
Так, в размеренный такт, убежав с головы кашалота,
окунается женская ножка, в серебряных родинках пота:
и еще, и еще, и на счет поднялась над тобою!
Так отточен зрачок и нацелен гарпун китобоя…
Под давленьем воды, соблюдая диаметр жизни,
возникают свобода пространства и верность Отчизне,
и минутная слабость – остаться, в себя оглянуться,
“но”, почуяв поводья, вернуться, вернуться, вернуться! –
в проржавевшую сталь, в черноземную похоть судьбы
и в пропахшие хлоркой негритянские губы трубы…


*****

На Страстной бульвар, зверь печальный мой,
где никто от нас – носа не воротит,
где зевает в ночь сытой тишиной
сброшенный намордник подворотни.
Дверью прищемив музыку в кафе,
портупеи сняв, отупев от фальши,
покурить выходят люди в галифе,
мы с тобой идем, зверь печальный, дальше…
Где натянут дождь, словно поводок.
кем? Не разобрать царственного знака…
Как собака, я, до крови промок,
что ж, пойми меня, ведь и ты – собака.
Сахарно хрустит косточка-ответ:
(пир прошел. объедки остаются смердам…)
если темнота – отыщи в ней свет,
если пустота – заполняй бессмертным?
Брат печальный мой, преданность моя,
мокрый нос моей маленькой удачи,
ведь не для того создан Богом я,
чтобы эту жизнь называть собачьей?
Оттого ее чувствуешь нутром
и вмещаешь все, что тебе захочется,
оттого душа пахнет, как метро:
днем – людской толпой, ночью – одиночеством.


*****

Лелея розу в животе
ладонью мертвого младенца,
ты говоришь о чистоте
под белым флагом полотенца.
В пеленках пенистых валов
пищат моллюски перламутра,
крадутся крабы кромкой утра,
и разум – ящероголов.
И выползают из воды,
вздымая тучные хребтины,
морские ящеры. И ты
им обрезаешь пуповины.
Они рычат одни в одно,
буравя крыльями лопатки…
Морское дно обнажено.
Беременность. Начало схватки!
Покуда рыцарь не зачат,
иные вводятся законы.
Не ищут драки – лишь рычат
новорожденные драконы.
Лишь вертит головой маяк
в наивных поисках подмоги.
Выходят евнухи в моря –
и волны раздвигают ноги…



*****
Возле самого-самого синего,
на террасе в оправе настурций,
я вкушаю вино Абиссинии,
и скрипит подо мной обессилено,
сладко плачет бамбуковый стульчик.
Там, на рейде, волна полусонная,
сухогруз, очертания мыса –
замусолены всеми муссонами…
Подскажи, чем тебя дорисовывать:
высотой, глубиной или смыслом?
Что оставить на этом листочке –
шорох моря из радиоточки?
или кромку песчаного берега,
или крону упавшего дерева,
может, свет – сквозь оконный проем?
пусть над ним мотылек полетает…
Оттого ли ты, горе мое,
что для счастья тебя не хватает?


*****

Как виноград, раздавлен был и ты…
Волынки надрывали животы,
кудахтал бубен, щурилась гармонь,
танцор ногами разводил огонь,
на вертелах, ощипанная впрок,
шальная дичь летела на восток!
А рядом, вдоль осиновых оград,
в давильнях целовали виноград…
Слепила и дурманила глаза
лазурная и черная лоза:
- Мы вместе, брат, мы вместе – ты и я,
- Накрытые ступнею бытия,
еще не знаем, равные в одном,
какое это счастье – быть вином!
Когда в тебя, который год подряд,
любимая подмешивает яд!


АТЛАНТОВ ОМУТ

Когда ручей тишайшее рече,
прохладной шеей выгнувшись в ключе,
над лебедою, ночною порою…
Мир замирал, как скрипка на плече,
перед игрою.
И вновь звучал, не требуя смычка,
одною нотой древнего сверчка,
в одной из комнат,
затем в лесу, затем опять в лесу
моей квартиры, спящей на весу –
Атлантов Омут.
Атлантов тьма белеет тяжело,
опять воды на кухне натекло,
а ты, святая,
на ужин съев куриную звезду,
читаешь у плиты сковороду,
желудок мой надеждами питая, -
как запятая…


*****

Деревянные птицы настенных часов,
перелетные птицы осенних лесов…
За отсутствием времени, дров и слуги,
первых птиц – расщепи и камин разожги,
а вторых, перелетных – на этом огне
приготовь и отдай на съедение мне.

Виноградная гроздь. Сквозь мускатные чичи
проступает ночное томление дичи –
самой загнанной, самой смертельной породы,
сбитой слету, “дуплетом” нелетной погоды…

Не грусти, не грусти, не старайся заплакать,
я тебе разрешил впиться в сочную мякоть,
я тебе разрешил из гусиного зада –
выковыривать яблоки райского сада!,
авиаторов Таубе, аэропланы…
Будем сплевывать дробь в черепа и стаканы,
И не трудно по нашим губам догадаться –
Поздний ужин. Без трех поцелуев двенадцать…


*****

Мой милый дирижаблик, дирижа…
воздушных поцелуев содержа…
Твой божий дар – огонь внутри корзины,
и ты его небрежно, не спеша
несешь, как будто мальчик мандарины.
Ну что ты прицепился, цеппелин?,
размякший в детских пальцах пластилин,
к моим словам, к моим земным заботам?
Я тоже иногда люблю людей,
мой божий дар – детдомовских кровей,
он в подворотнях финкою сработан…
Небесная босота, шантрапа,
потоков восходящих хрипота!
Ты – рашен мен – бесшумен и бесстрашен,
и безнадежен в помыслах иных…
Ты – Бредбери своих сожженных книг
и пьяный бред армейских рукопашен.
И в этом я завидую тебе –
коль нет судьбы – не думай о судьбе,
срывайся вниз расплавленной резиной,
насвистывай сквозь дырочку в виске!
Но, словно жизнь, качается корзина
и держится на женском волоске.


*****

Я приближен к твоим рукам!
Так, на утлых, пальмовых лодках,
островитяне к материкам
приплывают за метео (с водкой?)…
Я приближен к твоим “прости”
увеличенной силой зренья.
И пускай на моей совести
о тебе ни стихотворенья:
Бубенец на одну версту,
айловьюга на две ночевки!
Я в тебе, как язык во рту:
что ты хочешь сказать? О чем ты?


ВЕСНА В ТАВРИЧЕСКОМ САДУ

День айседоров и протяжен,
как будто выстиранный шарф.
Ворота пьют на брудершафт
из навесных замков и скважин!
И, заложив “за воротник”,
ворота валятся в цветник
и прижимают грузной тенью
сирень…
И ржанье ржавчины, и шепот
в пазах, меж пальцами травы,
И запах спиленных решеток,
и статуя, без головы,
плывет задумчиво у входа…
До синевы, до небосвода
процежен воздух ранних слив!
А мы сегодня в капитанах,
и сад – сидит на чемоданах,
и ожидается разлив…
Когда, отмаявшись в апреле
и настоявшись на руках,
Речная тина, еле-еле –
звенит в траншейных позвонках!
Разочарованное чудо:
весенний ливень, слой слюды…
И подходящая посуда –
ночные волчьи следы.


*****

Выкуришь сигарету – вот и прошла минута.
Нету счастливей казни, чем говорить кому-то,
спрятанному в портьерах воздуху, канарейке:
- Вот и прошла минута. Кончились батарейки.

С женщиной не простишься, скомкаешь все конверты,
выкуришь сигарету и заживешь по-смерти,
и по тебе надрывно будут гудеть под утро
дачные электрички: “Вот и прошла минута…”

Церковкой и люцерной, Моцартом и цикутой,
вечностью надышаться, словно одной минутой!
… Птичка уснула в клетке. Воздух горчит вечерне.
И ожидает сердце – новое назначенье.


*****

Рыжей масти в гостиной паркет –
здесь жокей колдовал над мастикой.
И вечерний бутылочный свет
был по вкусу приправлен гвоздикой.
За щекой абажура опять –
то ли Брамс, то ли шум Гелеспонта…
Хоть кента приглашай забухать,
хоть кентавра купай из брандспойта!
Вот стихов удила – поделом,
видно, выдохлись лошади эти…
И осталось уснуть за столом
и проснуться. В грядущем столетье.


*****

Игорю Полищуку
Был полдень, полный хрупкой тишины
и свежести раздавленных арбузов,
и горизонт, вспотевший со спины,
лежал, как йог, на мачтах сухогрузов.
На набережной отдыхал народ,
под мышками каштанов, под кустами,
курили проститутки всех пород,
устало обнимаясь с моряками.
И пахло пивом у причальных тумб,
машинным маслом, сажей и духами,
и небо, под прицелом мачт и труб,
молчало, прикрываясь облаками.
В саду оркестр начинал играть
мелодии из старых водевилей,
И мне хотелось музыкою стать,
чтоб под нее прощались и любили.


*****

И жизнь прошла, и смерти не осталось,
и поровну нам нечего делить.
Лишь ветреная девочка – усталость
советует по чарочке налить.
Друзья мои, мне стыдно перед вами –
за вас и за свою белиберду.
Лишь пахнет тишиной и соловьями
бульдозер в Ботаническом саду…
Три круга ада – школьные тетради
вместить сумели в клеточки свои.
Дешевле яда или Бога ради –
моя любовь и эти соловьи?
И эта ночь, впряженная в телегу
скрипучего, еврейского двора,
когда звезду в преддверии ночлега,
как лампочку, выкручивать пора.
О, сколько междометий пролисталось!,
где запятая – там и воронье.
А жизнь – прошла, и смерти не осталось,
и смерти не осталось у нее.


*****

Парашютными шелками шурша,
раскрывалась запасная душа.
Я качался на небесных весах –
одинокий, но в семейных трусах!
Я качался и глядел свысока –
подо мной лежал нетронутый мир,
и расстегивала джинсы река,
в тонких пальчиках сжимая буксир.
Южный ветер, загорелый сатрап,
он невидим – и поэтому прав:
всем деревьям в корабельных лесах
задирает юбки, как паруса!
Раскрывалась запасная душа…
Красным воздухом тревожно дыша,
я качался, будто бы на воде,
словно женщина несла в животе.


*****
Я сам себя забыл о жизни расспросить,
так забывают свет в прихожей погасить
и двери перед сном закрыть на шпингалет…
Я принял эту жизнь. Надежней яда – нет.

…Зима – все на мази, все схвачено, браток:
на каждое мгновенье придуман свой шесток,
бензин подорожал, провинция в грязи…
Шофер моей души, прошу, притормози!
Застынь, застопорись и выпей натощак
двойной одеколон студенческих общаг.
Отчизны не видать – сплошные закрома…
Шофер моей души, не дай сойти с ума,
услышав костный хруст промерзших деревень.
И в лучшие стихи – мои слова одень.
Как в ярые меха с боярского плеча,
одень, мои стихи в рычанье тягача:
пусть лязгает полями и согревает вас
печальное чудовище моих бессонных глаз.
Все схвачено, браток. Врагов по намело…
Чу! Кто-то постучался в лобастое стекло:
вот так, вечерним летом, стучится мотылек,
как будто женский пальчик в простреленный висок!
Остановись, мгновенье, в краю родных осин!
Шофер моей души, финита ля бензин!
- Какой сегодня век?
- Четверг, браток, четверг.
А обещали – жизнь. А говорили: “снег”…


*****
Вечно-зеленая накипь холмов. Алиготе…
Словно кофейник, забытый на общей плите,
берег, предчувствуя море, сбегает во вне, -
ближе к волне, в лошадиной своей наготе.
Стол полирован. Сельдью прижат сельдерей,
Брынза, еще не расстрел, но бледна и дырява,
и репродуктор орет, и орава детей…
И на иконе вырванных с мясом дверей –
влажный язык волкодава…
Вот и налили, и выпили, морщась в рукав,
сквозь волосатые ноздри пары выдыхая.
“Что там с погодой?” Хозяин трактира лукав –
снова налив, отвечает: “Погода плохая…”.


*****

Молчат ниверьситетские сады,
садысь, биджо, на краешек ля-ля,
Отечество, спасибо за труды!
Любил (.бал)? Не видно с корабля…
За этот хаос в сонной голове,
за этих яблонь голые ряды,
за хлеб и соль на мокром рукаве…
Отечество, спасибо за труды!
Когда перед тобою свет и тьма –
в две задницы сомкнут свои ряды,
не все ль равно, куда сходить с ума,
кого благодарить за все труды?
Не все ль равно, улыбка или пасть
в твоих садах последует за мной?
Зима сменяет зиму. А зимой –
на чьих коленях яблоку упасть?


ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАНС

Отливал синевой и молился поленьям смолистым
колченогий топор во дворе анархиста. И чистым,
свежевымытым телом, просторной, холщовой рубахой
покорялась деревня. И шея белела над плахой.
И входили войска: грохоча, веселясь, портупея…
В это страшное время в любви признавался тебе я.
В сумасшедшей стране (топоров, полуправд, полуистин)
Бог прощает того, кто себе не прощает корысти,
кто себе не прощает: ни Бога, ни черта, ни друга.
Пробуждается страх – и готов умереть от испуга…
Наша память болтается, словно колхозное вымя
между ног исторических дат. Называется имя,
называется город, а дальше, немного робея, -
дом, подъезд, где в любви признавался тебе я.


*****

Как запретные книги на площади
нас сжигают к исходу дня.
И приходят собаки и лошади,
чтоб погреться возле огня.
Нас листает костер неистово,
пепел носится вороньем.
Слово – это уже не истина,
это слабое эхо ее.
Словно души наши заброшенные,
наглотавшись холодной тьмы,
к нам приходят собаки и лошади –
видно, истина – это мы…
Нас сжигают, как бесполезные
на сегодняшний день стихи,
но бессильны крюки железные,
не нащупавшие трухи!
Пахнет ветер горелой кожею
до закатанных рукавов…
Мы не мало на свете прожили:
для кого, мой друг? Для кого?
Наши буковки в землю зяблую
сеет ветер. Но это он –
расшатал, от безделья, яблоню,
под которой дремал Ньютон.
Ересь – это страницы чистые
вкровьиздатовских тонких книг.
Сеет ветер – взойдет не истина,
а всего лишь правда. На миг.


*****

Сентябряцая и колокольча,
вертикально веной трубя,
что ж ты, сердце мое, сердце волчье,
принимаешь любовь на себя?
Что ж ты, сердце мое – самоволка,
отчего не боишься уже:
сжатых намертво, словно двустволка,
вороненых коленей драже?
…В тишине земляничного мыла,
в полумраке расплющенных дней,
эта женщина кажется милой –
на простреленной шкуре моей.


*****

Валику Глоду
Играла женщина в пивной
за полюбовную зарплату,
И поцарапанной спиной
мне улыбалась виновато.
Дрожа в просаленном трико
под черным парусом рояля,
Слегка напудренным кивком
на плечи музыку роняя.
Играла, словно мы одни,
забыв на миг пивные морды,
И пальцами делила дни
на черно-белые аккорды.
Над чешуей в клочках газет
привычно публика рыгала,
И в одноместный туалет –
тропа бичами заростала.
И в лампочке тускнела нить,
теряя медленно сознанье,
как будто можно изменить
нелепой смертью мирозданье.
Играла женщина! И жаль
ее мне было за улыбку,
И под подошвою педаль
блестела золотою рыбкой.


МОСТЫ
1.
Лишенный глухоты и слепоты,
я шепотом выращивал мосты –
меж двух отчизн, которым я не нужен…
Поэзия – ордынский мой ярлык,
мой колокол, мой вырванный язык;
на чьей земле я буду обнаружен?
В какое поколение меня
швырнет литературная возня?
Да будет разум светел и спокоен.
Я изучаю смысл родимых сфер:
… пусть зрение мое – в один Гомер,
пускай мой слух – всего в один Бетховен…

2.
Слюною ласточки и чирканьем стрижа
над головой содержится душа
и следует за мною неотступно.
И сон тягуч, колхиден. И на зло -
мне простыня – галерное весло:
тяну к себе, осваиваю тупо…
С чужих хлебов и Родина – преступна;
над нею пешеходные мосты
врастают в землю с птичьей высоты!
Душа моя, тебе не хватит духа:
темным-темно, и музыка – взашей,
но в этом положении вещей
есть ностальгия зрения и слуха!


*****

Еще темно и так сонливо,
что говорить невмоготу.
И берег спит и ждет прилива,
поджав колени к животу.
Желтее корки мандарина,
на самом краешке трамплина
встает на цыпочки звезда…
И, словно вплавь, раздвинув шторы,
еще по локоть кистеперый,
ты возвращаешься туда,
где в раскаленном абажуре,
ночная бабочка дежурит –
и свет, и жизнь, и боль впритык!
Ты возвращаешься в язык,
чтоб слушать –
жалобно и жадно –
рассвет, подвешенный за жабры,
морской паром, по леера
запруженный грузовиками,
грушевый сад, еще вчера
набитый по уши сверчками!
Простор надраен и вельботен,
и умещается в горсти.
И ты свободен. Так свободен,
что некому сказать: “Прости…”.


*****
Какое вдохновение - молчать,
особенно - на русском, на жаргоне.
А за окном, как роза в самогоне,
плывет луны прохладная печать.
Нет больше смысла - гнать понты, калякать,
по-фене ботать, стричься в паханы.
Родная осень, импортная слякоть,
весь мир - сплошное ухо тишины.
Над кармою, над Библией карманной,
над картою (больничною?) страны -
Поэт - сплошное ухо тишины
с разбитой перепонкой барабанной…

Наш сын уснул. И ты, моя дотрога,
курносую вселенную храня,
не ведаешь, молчание - от Бога,
но знаешь, что ребенок - от меня.


*****

Вот мы и встретились в самом начале
нашей разлуки: "здравствуй-прощай"…
Поезд, бумажный пакетик печали, -
самое время заваривать чай.
Сладок еще поцелуев трофейный
воздух, лишь самую малость горчит…
Слышишь, "люблю", - напевает купейный,
плачет плацкартный, а общий - молчит.
Мир, по наитию, свеж и прекрасен:
чайный пакетик, пеньковая нить…
Это мгновение, друг мой, согласен,
даже стоп-краном не остановить.
Не растворить полустанок в окошке,
не размешать карамельную муть,
зимние звезды, как хлебные крошки,
сонной рукой не смахнуть. Не смахнуть.



*****

Первача охристый шелк-
раскроить на декалитры.
Я оделся и пришел,
чтоб выращивать колибри.
Чтоб развязывать узлы
на бутонах налитые.
Все друзья мои - козлы
золотые, золотые!
У колибри - огнемет
и титановые перья.
Разливай цветочный мед,
вот и кончилось терпенье.
Вся в пыльце моя кровать,
а на пальцах кровь и слякоть,
научи меня летать,
или горько-горько плакать!
Ты тычинки теребя...
вы высасываешь лоно...
Эшелон везет ребят
из шестого легиона.
Сквозь бинты глазеет мак
тридесятого калибра,
И размешивают мрак
белокрылые колибри...
Будет острый клювик шить
отпускные для Егора.
Мама, мне осталось жить -
очень скоро, очень скоро...
По-пластунски, не спеша,
ах, на бреющем "Жиллете" :
в море, в небо, где - душа,
полоскает джинсы в Лете...


*****

Широкоскулая степь. Желтизна бубенцова.
Старый фольксваген, заглохший в Аскании-Нова.
Братец Аленушка. Автопортрет Васнецова.
Блеет козленочек (с волчьим билетом). Хреново...

Мне отпускает холодное пиво кофейня,
пахнет зерном перемолотым Зина, хозяйка.
А за окном, безлошадная спит таратайка,
там, где стояла усадьба барона Фальц-Фейна.

Даже в провинции - не обойтись без мокрушки:
Ливень такой, что вселенная - моль на мольберте!
И страусовые перья торчат из подушки,
как заповедные мысли о жизни и смерти.


ВОРОБЕЙ

А могли б - в петухи. Подмахнули шустро,
треугольной печаткой накрыли...
И теперь я служу воробьишкой в метро,
расправляю блохастые крылья.

Здесь подземно-воздушные снятся бои,
я пикируюсь с собственной тенью!
Хорошо, что Господь не работал в ГАИ :
быть на птичьих правах - превышенью.

У меня о любви чикчириков вагон
и тележка о малых печалях.
Зарифмованный, как: Арагон - самогон,
в тишину о морях и причалах.

Где по райски, в моем воробьином миру,
пахнет пивом и вяленным шпротом.
Запотевшую кружку за ушко беру
и шепчу сокровенное что-то.


*****

Ты налей мне в бумажный стаканчик,
медицинского спирта стишок.
Нас посадят в ночной балаганчик,
разотрут в золотой порошок.
Будет плакать губная гармошка
о тоскливом своем далеке...
Я наказан, как хлебная крошка,
в уголке твоих губ, в уголке...
Нам пригрезятся райские чащи,
запах яблок и гул кочевых,
видимо, ангелов. Низко летящих
в аэрофлотовских кучевых.
А затем – по второму. И в третьих -
я впервые тебя обниму.
И, возможно, у нас будут дети,
и меня похоронят в Крыму.
Отзвучат поминальные речи,
Выпьют горькой (по сто пятьдесят?)
И огромную, в мраморе, печень -
над могилой друзья водрузят!



*****

Из самых-самых черных сил
я выбрал красоту -
татуированный буксир:
"Та-та, ту-ту!"
На нем обхаживать врагов
и предавать друзей...
Какое море берегов,
такая жизнь! Музей...
В портах, в портках - дыра в дыре,
так вмазанный в мазут!
Женился б на поводыре,
ан - нет: менты везут!
Нам всем отмерян закуток,
чернила, стол и стул...
Я наколол тебя , браток -
и ты - не обманул.
Не от стыда краснеет вошь,
и кто ей господин?
И ты, моим плечом плывешь,
не ведая поди:
На кой дымить твоей трубе,
зачем волнеть - волне?
Что я - не надобен тебе,
а ты - так нужен мне.


*****

Губы в кристалликах соли -
не прочитать твоих слез...
Словно украл из неволи,
или в неволю увез.
Волны под вечер на убыль,
мыслей вспотевшая прядь:
...чтобы увидели губы -
надо глаза целовать.
Больше не будет скитаний,
меньше не станет тряпья.
Бабочку в черном стакане
выпью, дружок, за тебя.
Пой мне унылые песни,
сонным шипи утюгом.
Плакать не выгодно, если -
море и море кругом.
Ты расплетаешь тугую…,
косишь под провинциал...
Я ведь другую, другую!
у янычар воровал.



*****

Купание красных коней в коньяке,
Роскошная пуля, свистящая мимо...
... и вносят гусей на жаровней доске -
и нету вкуснее спасителей Рима!
Мне - тридцать.
Годков двадцать пять - коньяку.
Спасенные гуси танцуют фламенко.
Лишь красные кони на полном скаку...
... и вновь я - москалик в потешном полку -
шукаю Шевченко.
Не знаю теперь: на каком языке
доводят до Киева, Львова и Крыма.
Цибуля и сало, икра в туеске...
Гремит балалайка в цыганской тоске:
"На што, тебе пуля, которая - мимо?"
Украинский профиль, россейский анфас,
великий Славутич журчит в унитазе...
Отчизны впадают в лесбийский экстаз,
и что то рождается в этом экстазе.



*****

Когда меня очертят мелом,
как будто я – примерный школьник,
где: оробелый парабеллум
и – не оседлан подоконник…
Еще не всхлипывает чайник,
Еще, белее аспирина,
Зима. Разбуженный начальник
и участковый – Загарино.
Собранье туш – играет туш,
а в трубах – зайчики играют.
И кто придумал эту чушь,
что от любви - не умирают?
Зашепчет местное шабли
о мавританках Воскресенки!
А вспоминаешь: корабли
и в кровь разбитые коленки.


ОКНО

Сода и песок, сладкий сон сосны:
не шумит огонь, не блестит топор,
не построен дом на краю весны,
не рожден еще взяточник и вор.

Но уже сквозняк холодит висок,
и вокруг пейзаж – прям на полотно!
Под сосною спят сода и песок,
как же им сказать, что они – окно?


*****

Ты не бойся, боль уходит –
           у нее полно игрушек,
ну а мы почти сломались –
           не сигналим, не юлим…
Это значит, к нам вернутся
           наши проданные души,
всю оставшуюся вечность
           по душам поговорим.
Выпьем крымского сухого,
           морем легкие проветрим,
из смирительных рубашек –
           паруса соорудим…
Ничего, что кто-то третий,
           в небесах следит за этим,
ты не бойся – Он не лишний,
           Он сопутствует двоим.


ЛАСТОЧКА

Рыбой, пойманной в самом начале
нашего отпуска, вялились за окном –
дни, полные соли, песка и печали,
радостные только в одном:
в море!, которое будет все также
шипениться рядышком, в головах,
и затопит всех нас, и однажды –
весь этот мир, держащийся на словах.
И ты, желаннее и заброшеннее,
раковины моллюска под небесами…
Как не шептать тебе, моя хорошая,
непристойности нежные самые?
… ласточка: хвостик – в чернильницу гнездышка!,
волны, прилежнее школьного ластика!
Все, что мой шепот принес тебе, звездочка,
черная звездочка, красная свастика.
Перевести на язык подорожника –
нет переводчиков. Перевелись они.
Там, где была мастерская художника -
мясом торгуют и водкой анисовой…
Перевести этих палуб качание
татуированных, эти вчерашние
дни, на обугленном днище, отчаянья,
счастья предчувствия самые страшные!
Может быть, может быть, с нас – причитается?
Артериальная рвется оснасточка,
и возвращается светлое таинство:
хвостик – в чернильницу гнездышка, ласточка!


*****

Песни о наших баранах
сложит иной пастушок.
Мелочь нашарим в карманах:
Выплавим медный свисток.
Выйдем на воздух террасный,
выдохнем винный букет:
“Здравствуй, прекрасный, прекрасный,
нас убивающий, свет!”


*****

Жалейный островок, жюльверный мой товарищ,
придумаешь стишок, да вот – борща не сваришь.
Дефо или Ду Фу, а клизма – дочь клаксона,
в субботу, на духу, - сплошная робинзона.
Стихи растут из ссор поэта с мирозданьем,
но их стригут в упор, их кормят состраданьем.
Вы сможете не спать, вы сможете не плакать:
в ивановскую мать, в абрамовскую слякоть
несется гоп-ца-ца!, шальная птица-тройка,
кровавого сенца откушавши. Постой-ка,
остановись, едрить, говенное мгновенье!
Жалейный островок, “совок”, стихотворенье…
Люблю твои глаза. Светает еле-еле:
все пробки в небесах опять перегорели.


*****

Чижик-пыжик, где ты был,
чьей ты кровушки испил?
Весел, полон свежих сил,
чьим ты мясом закусил?
Все щебечешь, сучья птаха,
блох шугаешь под крылом.
Как последняя рубаха,
сохнет небо за углом.
Улетай своей дорогой,
умерщвляй свою змею.
Но, добром прошу, не трогай,
Лесю, девочку мою!
У нее глаза такие
… в них, весною, тонет Киев,
речвокзал, прямая речь…
Что ей омут взрослых книжек?
Жизнь прекрасна, чижик-пыжик,
если крылья не отсечь.
Ты - подергиваешь веком,
век - подергивает нить,
чтоб заставить человеков
в унисон, по-волчьи выть.
Чижик-пыжик пышет жаром,
пахнет спиртом птичий пот,
Медь сияет, и не даром
хор пожарников поет…


*****

Родительный падеж –
для мертвых жеребят,
Творительный падеж –
для изгнанных поэтов.
Предательный мой друг,
винительный мой брат,-
Ноябрь на дворе...
(а ты рифмуешь - "лето").
Для каждой из надежд
есть собственный падеж.
Вот парусник плывет,
белеет в ванной кафель.
И вся твоя душа –
подавленный мятеж,
мой авве, авве... Авель.
Бесцельный, серый дождь
(приспичило идти).
Согреюсь повторять:
"Ноябрь у порога..."
Зачем или за что?
Да и не вспомнишь ты,
как именной наган
за пазухой у Бога.


*****

Грешен, любимая, где ж ты?
Рядом и далека.
Что у тебя из одежды ?, -
только моя рука.
Нет, не вино играет -
клином летит листва
И от стыда сгорает,
если Москва - Москва.
Шепотом обнимая:
- Лучше молчи-молчи!
Милая, дорогая,
все это - мелочи.
Вот ведь какое счастье:
квакает в гости к вам!
Ольге, Олесе, Насте
будет Москва-Москва.


АЛФАВИТ

... и никто не умрет! И меня отведут
отбывать наказанье такое:
бормотать "воробей, барабан, акведук..."
да прислуживать в барских покоях.

Над Хохляндией день черножопых кровей,
сам хозяин - любовник холую...
Бормочу: "акведук, барабан, воробей",
и ночные горшки - полирую.

Перевыполнен план по отстройке церквей,
по отстрелу пиковых сердечек...
... и никто не умрет! И опять всех живей:
потрошитель шахтеров, ракетчик!

Окруженный когортой блатных куркулей,
утонченный в сложении полных нолей,
Он любитель закручивать кранец
неугодным газетам чужою рукой...
А страна? Вероятно, ей нужен такой
всенародный избранник, засранец.

Государственный суржик освоишь, братан,-
и посадят в свободную зону...
До-ре-ми, либидо! Ах, не пой депутан,
ах, не делай миньет микрохфону.

Акведук, воробей... Запотевший бомонд,
в хрустале - дармовецкая бражка.
Потому, что назначен спасать генофонд -
племенной мясоед, Чебурашка.

"А, Б, В", - говорю. Отъезжает уже
поседевшая крыша. Я двину -
умирать и любить на другом ПМЖ...
... если пустят меня в Украину.


*****

Покуда спят без задних ног
трамваи - ангелы отгула,
Покуда спишь и ты, щенок,
и ненависть в тебе уснула.
На цырлах прыгает цифирь,
Качаясь, маятник кемарит.
И черный, утренний чефирь
сосет под ложечкой комарик.
Пройдемся, растрясем жирок,
волчонок, баловень, сильвестрик...
блестит конвойный номерок,
звучит со-камерный оркестрик.
И, ты, не вой и не грусти,
Урла! вьезжает в мысли наши...
Ужель, задумал провести
свое бессмертье у параши?
Курнешь букетик полевой,
и мы теперь с тобою квиты...
За всех и вся: глаза открой! -
так широко они закрыты.


*****

Лесе
Сбереги обо мне этот шепот огня и воды,
снегириный клинок, эвкалиптовый привкус беды…
Я в начале пути, словно Экзюпери - в сентябре,
где Алькор и Мицар, где иприт в лошадиной ноздре.
Далеко обними, пусть ведет в первобытную синь,
где Алькор и Мицар, твой мизинчик династии Мин.

Над звездою – листва, над листвою – трава и земля,
под землею – братва из космического корабля.
Я за словом “кастет” – не полезу в карман кенгуру:
вот и вышел поэт, танцевать золотую муру!
Вот смеется братва и бессмертную “Мурку” поет,
и похмельное солнце над городом детства встает!

Сбереги обо мне – молоко на хозяйской плите
(здесь любой виноград – бытовая возня в темноте).
Сбереги о любви - бесконечный, пустой разговор,
где лежит в у воды, с перерезанным горлом, Мисхор.
И тогда ты поймешь, задремав в жигулиной арбе,
что я – зверь о тебе, что я – муж о тебе, что я - мысль о тебе…


*****

Патефон заведешь - и не надо тебе
ни блядей, ни домашних питомцев.
Очарует игрой на подзорной трубе -
одноглазое черное солнце.

Ты не знаешь еще, на какой из сторон,
на проигранной, или на чистой:
выезжает монгол погулять в ресторан
и зарезать "на бис" пианиста.

Патефон, потихоньку, опять заведешь;
захрипит марсианское чудо:
"Ничего, если сердце мое разобьешь,
ведь нужнее в хозяйстве посуда..."

Замерзает ямщик, остывает суфле,
вьется ворон, свистит хворостинка...
И вращаясь, вращаясь, - сидит на игле!
Кайфоловка, мулатка, пластинка!


БЕССМЕРТИЕ - НЕ СПИТ

Мне снились скотобойни: младенцы на крюках,
Мясной и липкий дым, амбре убитой плоти…
Бессмертие, мы все в твоих руках:
врача и мясника, закатанных по локти.

О, Господи, зачем: больничный хруст костей,
сверкающий металл, бинты в кровавой жиже?
Нам страшно жить в плену у свежих новостей,
и все преодолеть, и выстрадать, и выжить!

Мне снились корабли, идущие ко дну,
японские стихи, одна шестая суши,
где я купил тебе - ночную тишину,
как копию пиратскую послушать.

И я тебя укрыл в багровой темноте,
в крылатой пустоте . Неделя за неделей,
качался этот мир на сломанном хребте,
под пение пружин житомирских борделей.

Пока еще идут песочные часы
и простывает след , и молоко сбегает –
бессмертие не спит у взлетной полосы,
вселенную от нас оберегает…


*****
Наиле Ямаковой
Представь меня счастливым в пятьдесят,
в стране на черноморском берегу,
где, вместо сала, - ангелов едят,
случайно обнаруженных в снегу.

Представь меня влюбленным в двадцать пять:
отточен край у моря твоего!
Подсолен снег и ангелов… опять…,
случайно сбитых частью ПВО.

Представь меня друзьям. Наверняка, -
они меня узнают по глазам.
Мне – год и месяц. Грудь твоя сладка!
С рожденья – недоверие к словам.

…Вселенная похожа на минтай,
вокруг менты, под мышками – икра…
В гусиных перьях - акваланг: “Взлетай,
ныряй, мой ангел, ужинать пора!”


*****

На сетчатках стрекоз чешуилось окно,
ветер чистил вишневые лапы.
Парусиною пахло и было темно,
Как внутри керосиновой лампы.
Позабыв отсыревшие спички сверчков,
розы ссадин и сладости юга,
дети спали в саду, не разжав кулачков,
но уже обнимая друг друга…
Золотилась терраса орехом перил,
и, мундирчик на плечи набросив,
над покинутым домом архангел парил…
Что вам снилось, Адольф и Иосиф?


*****

Мой милый друг! Такая ночь в Крыму,
что я – не сторож сердцу своему.
Рай переполнен. Небеса провисли,
ночую в перевернутой арбе,
И если перед сном приходят мысли,
то как заснуть при мысли о тебе?
Такая ночь токайского разлива,
сквозь щели в потолке, неторопливо
струится и густеет, августев…
Так нежно пахнут звездные глубины
подмышками твоими голубыми;
Уже, наполовину опустев,
к речной воде, на корточках, с откосов –
сползает сад – шершав и абрикосов!
В консервной банке – плавает звезда…
О, женщина – сожженное огниво:
так тяжело, так страшно, так счастливо!
И жить всегда – так мало, как всегда.


АФРИКА

Сегодня холодно, а ты – без шарфика;
невероятная вокруг зима…
Как будто Пушкину – приснилась Африка
и вдохновение – сошло с ума!

“Отдайте музыку, откройте варежку…”,-
ворчат медвежие грузовики.
И чай зеленовый друзьям заваришь ты,
когда вернетесь вы из Африки.

Ах, с возвращением! Вот угощение:
халва и пряники, домашний мед…
А почему сидим без освещения,-
лишь босоногая звезда поймет.

Когда голодные снега заквакают,
шлагбаум склонится кормить сугроб.
“Любовь невидима, как тень экватора”,-
сказал намедни мне один микроб.

Неизлечимая тоска арапова!
Почтовым голубем сквозь Интернет:
разбудишь Пушкина, а он – Шарапова,
а тот - Высоцкого… Да будет свет!


АБСЕНТНЫЙ СИНДРОМ

Попробуйте абсент на вечном сквозняке:
почудится акцент в молчании Мисхора,
в отпетой тишине – обрубок разговора,
монголья нежность - в русском языке.

… Из конуры собачьего ума
вдруг выползет, поскуливая сонно,
вся в синяках и в пролежнях, зима
с просроченным билетом до Херсона.
И я налью ей в блюдечко абсент:
“Лакай, дружок, пока не видит мент,
пока еще звучит в ушах прощальный зуммер
Американ-экспресс, и “пятый элемент” -
не найден, и пока – Иосиф Бродский умер…

Поэзия – предательство рассудка,
одним – жена, всем прочим – проститутка…
Виной – абсент: полынь и потолкынь…
В стране Прикинь – я сам себе акын.
Брось пистолет! Не шевелиться!, – шутка.

Я пью абсент, и я люблю тебя.
Сбегают крысли – мысли с корабля,
Иду на дно и преданно шепчу:
Ты, женщина, женчужина, жемчу…