АСТАФЬЕВ Виктор Петрович (2.5. 1924, с. Овсянка Красноярского края) - прозаик.

Род. в большой крестьянской семье. Рано потерял мать, воспитывался бабушкой и дедушкой. Позднее испытал тяготы сиротства, беспризорничества, бродячей жизни, в 15 лет попал в детдом заполярного г. Игарка. До войны работал составителем поездов под Красноярском, осенью 1942 ушел добровольцем на фронт. Служил шофером, арт-разведчиком, связистом. Получил тяжелое ранение. Демобилизовавшись в 1945, прожил 18 лет на Урале в г. Чу-совой. Ныне живет в Красноярске.

Работал грузчиком, слесарем, литейщиком, одновременно учась в вечерней школе. По собственному признанию, писать начал из чувства протеста против “лакировочной” лит-ры о войне. В 1951 в газ. “Чусовой рабочий” опубликовал первый рассказ “Гражданский человек”. Автор “больше всего заботился о том, чтобы все было точно, чтобы все было, как было” (Яновский Н. Виктор Астафьев. М., 1982. С. 11). Установка на правдивость и искренность, столь необычная в лит-ре тех лет, вызвала, по признанию А., “бурю в стакане воды”: “с первым рассказом я приобрел скандальную славу в своем городе” (“Посох памяти”. М., 1982. С. 171).

С тех пор начался новый, очень сложный период в жизни А.: днем - работа в газете, ночью - писательский труд. В результате в 1953 в Перми выходит первый сб. рассказов “До будущей весны”. В последующие годы А. публикует неск. сб-ков рассказов для детей и взрослых, очерки и ром. “Тают снега” (1955-57). В 1958 его принимают в СП СССР, а в 1959 направляют на Высшие лит. курсы в Москву, где он учится до 1961. “Хотя пришел туда уже с заметным багажом, - все-таки почти заново начал, общаться с литературным миром, соскребать с себя толстый слой провинциальной штукатурки” (“Посох памяти”. С. 32), В 1959-61 выходят в свет пов. “Перевал”, “Стародуб”, “Звездопад”, принесшие А. широкую известность и обозначившие ведущие темы его творчества: детство, природа и человек, война и любовь. Проявилась и принадлежность А. к “лирич. прозе” 60-х гг., со свойственной ей исповедальностью и автобиографичностью, а также связь с традициями натурфилос. прозы И. Тургенева, С. Аксакова, К. Паустовского, М. Пришвина.

С появлением в нач. 60-х гг. рассказов, составивших первую книгу повествований “Последний поклон”, критики начинают относить творчество А. к “деревенской прозе”. Как отмечают в сов. и зарубежном' литературоведении, А, “принадлежит” школе критического реализма в рус. лит-ре, традиционно консервативной в отношении формы и объекта изображения, а также сознательно придерживающейся рус. лит. канона, утверждает интуитивную, нерациональную связь человека с природным миром и отмечает нравств. и духовные потери, происходящие в случае разрыва этой связи” (David Gillespie. A Paradise Lost? Sibiria and Its Writers. 1960 to 1990//Between Heaven and Hell. The Myth of Siberia in Russian Culture. N.Y, 1993. P. 226). Мн. критики отмечали продолжение традиций Ф. Достоевского в разработке “вечной темы” рус. лит-ры - “преступление и наказание” - в пов. А. “Кража” (1961-65), открывшей еще одно проблемно-тематическое направление в творчестве писателя. На локальном, казалось бы, материале о судьбе сов. сирот в заполярном детдоме в 1939, в период сталинских репрессий, поставлен вопрос о милосердии и сострадании к униженным и оскорбленным, о том, какой должна быть подлинно нар. власть в России.

Уже в первом произв. А. критика не только увидела самобытность авт. дарования, но и уловила осн. черты, которые получили развитие в будущем. “Проза Астафьева, - отмечал А. Макаров еще в 1967,- это всегда размышление о нашей жизни, о назначении человека на земле и в обществе и его нравственных устоях, о народном русском характере и о способности натур живых и деятельных прорастать через обстоятельства, как бы ни были они тягостны, и выходить из испытаний, обогащаясь нравственно и сохраняя, как говорится, душу живу ... Астафьева не назовешь ни бытописателем, ни пусть даже вдохновенным певцом природы, по натуре своей он моралист и поэт человечности и относится к тому роду художников, которые пишут о душе - предмете необъяснимом и как бы иллюзорном, однако всем понятном” (Макаров А. Во глубине России: Виктор-Астафьев// Макаров А: Литературно-критич. работы: В 2 т. М., 1982. Т. 2. С. 184).

В дальнейших произв. - в пов. “Звездопад” (1960-72), новелле “Ясным ли днем” (1966-67), совр. пасторали “Пастух и пастушка” (1967; окончательная ред. 1989) в полной мере проявились связь “деревенской прозы” с военной, а также сугубо нравств. аспект в разработке А. воен. темы. Усилия героев А., как и персонажей прозы Э. Хемингуэя, Э. М. Ремарка о 1-й мировой войне, Ю. Бондарева, Г. Бакланова о Великой Отеч. войне, направлены не только на победу над врагом, но и на победу над разрушительным воздействием войны в собственных душах. Действующими лицами становятся “антагонистические” силы - любовь и война, а “пядь земли” вбирает огромные фронтовые пространства. Такое “сгущение” смыслов в творчестве А. привело к “сгущению” худож, письма, обращению к символике. “Чтобы выразить философию нашего времени, философию подвига, человеческой жизни, любви, смерти, мало одних рассуждений на эти темы, необходимо дать знак, символ, образ...” (“Посох памяти”. С. 189).

Через мифологическую, библейскую символику, введение и образное отражение в тексте эпиграфов из произв. разных времен и народов - Т. Готье, А. Пушкина, Ф. Петрарки, Я. Смелякова, вагантов - в “Пастухе и пастушке”, подобно “Последнему поклону” и “Оде русскому огороду”, возрождаются ментальные пласты, несущие в себе крестьянское мировоззрение и мироощущение в его мирной, общечеловеческой сути и связанные с самой широкой мировой культурой, выросшей из поэ-тич. воззрений на людей и природу древних землепашцев, скотоводов. Образы влюбленных, пастуха и пастушки, несут в себе не только библейский смысл (вспомним “Песнь песней”, герои которой были пастухами), но и фольклорный, связанный с трудов человека в единении с родной землей, извечными основами нар. жизни. Эти основы четко обозначены в декларации одного из героев А.: “Одна истина свята на земле: материнство, рождающее жизнь, труд хлебопашца, вскармливающий ее” (“Собрание сочинений: В 4 т.”. М., 1979. Т. 1. С. 335). В установлении нравств. связи между поведением человека и содержанием его труда на войне - противоестественного, отчужденного от человека - высвечивается главное условие реализации жанра идиллии и пасторали - соединение с родной землей, природой в вечном обновлении жизни, связующем смерть и рождение.

“Ода русскому огороду” (1972), как и совр. пастораль, но в осн. на деревенском материале, позволяет признать натурфилос. модель “микромир в макромире” основой и сутью миросозерцания - А. Так, микромир рус. огорода вмещает бытие всего живого: "“Все сущее вместилось в темный квадрат огорода”, “Целый мир живет, растит потомство, шевелится, поет, плачет, прячется в плотно сомкнувшейся зелени огорода” (Там же. С. 445, 464). Наряду с принципом “исторической инверсии” (термин М. Бахтина), локализующей в прошлом идеалы и ценности будущего, в “Оде...” действует традиционное фольклорное время, когда жизнь природы и человека слиты, проходят “под знаком роста и плодородия” (Бахтин М. Литератур-но-критич. Статьи. М., 1986. С. 543), соединяя разрозненные картины землепашества, роста растений, воспоминаний о деревенском детстве, любви и войне в единое оформленное целое.

Развиваясь в традициях классической рус. лит-ры с ее трепетным отношением к самым будничным проявлениям человеческой жизни, творчество А., как и вся “деревенская проза”, вобрав в себя лучшие, поэтичнейшие стороны крестьянского мироощущения, сумела высветить возвышенно-одухотворенный смысл самых обыденных явлений и процессов, не пренебрегая даже самыми “низкими” и “неинтересными” из них. В первой книге повествования “Последний поклон” возникает замкнутый в микромире села во многом идеальный, гармоничный пласт действительности, где труд соединяет существование человека с природным круговоротом, где сходятся за крестьянскими занятиями люди разных поколений, возвышенный смысл обретают обыденные трудовые процессы, еда (так, о нравств. уроке, преподнесенном бабушкой внуку, напоминает автору-повествователю чудесный пряник в главе “Конь с розовой гривой”, 1968). Сознание взрослого повествователя органично слито с сознанием повествователя-ребенка, воспринимающего лучшие, поэтич. стороны бытия. Но если рефреном первой книги становятся слова: “Я никогда не забуду этого счастливого утра...”, то во второй книге, посв. осмыслению социальной несправедливости и крутых поворотов в истории сов. России, рефрен сменяется на горькое “никогда не прощу” (Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. С.,77, 294, 295).

Мучительные перипетии автобиографии героя, Вити Потылицына (автора-повествователя), брошенного отцом и матерью на волю судьбы, влекут сгущение трагических мотивов в образе автора, погруженного в атмосферу безвременья, бездорожья, неопределенности, ирреальности. Автор-повествователь смотрит на мир то глазами одинокого сироты-подростка, стоящего на перекрестке судьбы перед неведомым будущим, то взором человека, знающего и способного предсказать будущее. На “стыке” знания и незнания, как отзвук неистовых страстей, сгубивших азартных родичей из отцовского клана героя, формируется символический образ судьбы, играющей с человеком. Этот мотив дает себя знать и в традиционной для рус. лит-ры символике игры в карты, карточных гаданий и магического числа “три”. Главный образ повествования -бабушка Катерина Петровна - сопрягается с традиционным образом пряхи-судьбы, нить которой передается внуку как продолжателю рода.

“Последний поклон” - основное произв. А., построенное на автобиогр. материале и создающееся на протяжении всего творческого пути, - наиб. явно показывает особенность творчества А.: не просто родство - единство его героев и произв. разных лет. Недаром В. Курбатов назвал творчество А. “книгой одной жизни” (Курбатов В. Книга одной жизни//Астафьев В. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. С. 5), книгой, в которой запечатлена развивающаяся история нар. души. Именно поэтому “Кража” воспринимается не как ист. хроника отдельных, разрозненных событий, но как единый рассказ о том, каким вчера был совр. человек и почему он сегодня именно таков. Как и др. произв., “Последний поклон” показывает, что дарование А. проявляет себя в интенсивном поиске “своего” жанра. Реализация “смешанного” жанра любовной, земледельчески-трудовой и семейной идиллии в его творчестве сочетается с апробацией “больших” и “малых” жанров: от романных форм (“Печальный детектив”, 1982-85; опубл. в 1986; “Прокляты и убиты”, 1990-94) до повестей и рассказов, новелл, лирич. миниатюр (кн. “Затеси”, 1982), с явным доминированием излюбленного жанра А., рассказа (новеллы),- часто на правах осн. компонента в более сложных, самобытных жанровых структурах, названных самим писателем “повествованием в рассказах” (“Последний поклон”, “Царь-рыба”, 1972-75).

Наиб. убедительный пример классического канона “деревенской прозы” в творчестве А. представляет собой именно “Последний поклон” - это весьма распространенная в мировой лит-ре “архетипическая история утраты”, в которой не только показано, как “традиционная сельская жизнь и само существование малых деревень подходит к концу”, но “решается судьба природы, России и ее народа, и всего мира” (Kathleen Parthe. Russian Village Prose. The Radiant Past. Princcton, 1992. P. 76, 64, 79). Сочетание архетипических характеров - мудрой крестьянки-бабушки Катерины Петровны и ее внука Вити Потылицына (автобиогр. героя) - свидетельствует о такой канонической черте “деревенской прозы”, как пространственно-временное наложение, когда сквозь приметы современности проступает лик патриархально-аграрной России: изображение деревни “не такой, какая она есть в момент создания произведения, но какой она была когда-то раньше” [Geofferey Hosking. The Russian Peasant Rediscovered: Village Prose of the 1960 s.// Slavic Review, 1973 (Dec.), V. 32. № 4. P. 734. № 26]. Подобное пространственно-временное смещение, впрочем, лишь оттеняет родовую связь творчества совр. “деревенщиков” с рус. классической лит-рой, позволяя, к примеру, американскому литературоведению проводить параллели между “Последним поклоном” А. и “Детством” Л. Толстого: через субъектную сферу воспоминаний, порой изменяющихся настолько, что “можно припомнить то, чего никогда не было, или что происходило совсем по-иному” (Kathleen Parthe. Ibid., P. 61).

Повествование “Царь-рыба”, сразу вызвавшее острые дискуссии по злободневным экологическим проблемам, развивает классическую традицию рус. “охотничьих историй”. Популярность у читателя оно вызвало универсальностью “вечной” темы “человек - природа” - в частности, как отмечает отеч. и западное литературоведение, развитием приключенческо-романтической традиции, созданной еще Дж. Лондоном и Э. Хемингуэем, А. Грином и М. Пришвиным, а также близостью к натурфилософским традициям мировой классической лит-ры.

Разоблачительный пафос А. проявился в полной мере в произв. 80-90-х гг., вызвавших широкий полемический отклик, - в цикле рассказов “Место действия” (1986), нов. “Жизнь прожить” (1985), новелле “Людочка” (1987, опубл. в 1989), ром. “Печальный детектив”, “Прокляты II убиты”, объединенных мотивами всеобщего распада. “Что уж тут болтать о связи времен. Порвались они, воистину порвались, изречение перестало быть поэтич. метафорой, обрело ... зловещий смысл”,- характеризует А. в “Печальном детективе” состояние совр. человечества. Филос. фабулу романа составляют отчаянные схватки героя, бывшего милиционера-оперативника и начинающего писателя, со злом в любых обличьях, от убийцы-садиста до псевдоинтеллектуалов и бюрократов всех мастей и рангов.

Угнетенное состояние духовности - в ее наиб. хрупком, женственном виде нашло воплощение в рассказе “Людочка”, вошедшем, по общему признанию, в золотой фонд мировой новеллистики. В тривиальной истории об изнасиловании деревенской девушки городским бандитом и ее самоубийстве писатель с откровенностью показал, какими страшными последствиями обернулось разрушение крестьянского лада и де-эстетизация жизни, преобладание утилитарно-бытового отношения к женщине.

В последнем ром. “Прокляты и убиты” А. подводит худож. итог своим многолетним размышлениям о героизме, дегероизации и пацифизме, изображая войну с самой неприглядной стороны, состоящей не только из боев и подвигов, но и из тяжелой надсадной работы, невыносимых бытовых условий. Обращаясь к практически не исследованной теме штрафных лагерей, “подлого казарменного быта”, он разоблачает изощренный механизм подавления и унижения человека, вплоть до полной нивелировки личности и физического уничтожения, вскрывает пороки тоталитарной системы, ставшие особенно явными в аномальной воен. действительности. Два доминантных момента заслуживают пристального внимания в силу смелости и бескомпромиссности в постановке и решении проблемы писателем. Это развенчание стереотипного образа врага в оппозиции “русские” -“немцы” (“свои” - “чужие”) и перенесение силы тяжести на дихотомию “свои” - “свои”. Решение особенно злободневной в сталинские времена темы “преступление и наказание” в эпизоде расстрела братьев Снегиревых высвечивает столкновение военизированной гос. машины и человечности, крестьянского мироощущения и этических норм. По сути, это столкновение крестьянского менталитета и государственности - один из узловых конфликтов в истории России. Показывая войну как величайшую подлость и предательство человечности, А. представляет ее как поединок двух воен. машин, двух идеологий - сталинизма и фашизма, - в которых отд. рядовые участники равно уязвимы, равно жертвы. “Предательство начинается в высоких, важных кабинетах вождей, президентов - они предают миллионы людей, посылая их на смерть...” (“Прокляты и убиты”//Новый мир. 1994. № 12. С. ill).

Именно эта бескомпромиссность А., определенность и яркость в выражении своей позиции позволила С. Залыгину назвать его “одним из тех, чье творчество представляет русскую литературную школу в ее чистом виде, представляет во всех проявлениях и формы, и содержания” (Залыгин С. Свое слово: О повестях Виктора Астафьева// Залыгин С. Лит. заботы. М., 1979. С. 163).

Продолжая тему трагедии 2-й мировой войны в пов. “Так хочется жить” (1994-95) и “Веселый солдат” (1998), А. осмысляет ее в бытийно-онтологическом плане, роднящем произведения традиционного “деревенщика” и вообще всю “деревенскую прозу” с военной. Избранная точка зрения определяет и органичное вхождение, к примеру, той же повести “Веселый солдат” в осн. русло рус. классической лит-ры - точнее, в ее философско-апокалиптическую традицию осмысления мира. Недаром, казалось бы, “заземленному” повествованию о “серых военных буднях” и послевоен. нелегком быте “веселого солдата” предпослан эпиграф из Гоголя: “Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире”. Знаменательно и то, что начало и завершение “Веселого солдата” выдержано в духе старинных летописей:

“...Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека” (Новый мир. 1998. № 5. С. 91). Эта онтологическая точка отсчета и определяет трагический смысл истории солдата-победителя и ее последующее авт. осмысление с высоты вечных ценностей бытия.

Книги А. переведены на основные европейские языки и изданы во мн. странах мира. Появление произв. А.- в особенности “Пастуха и пастушки”, “Царь-рыбы”, “Печального детектива”, “Прокляты и убиты” - всегда вызывало бурную полемику, неоднозначные отклики - от полного неприятия до восторженного признания. А.- автор ряда пьес, поставленных в российских и зарубежных театрах. По мотивам его прозы созданы многочисленные инсценировки, а также музыкальные произв.: оперы, оратории и т. п. Писатель имеет звание Героя Соц. Труда (.1989) и удостоен ряда отеч. (в т. ч. Государственных - СССР, 1978, 1991, и Российской Федерации, 1995), а также зарубежных и междунар. лит. премий.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М., 1991-94; Собр. соч.: В 15 т. Красноярск, 1997-98.

Лит.: Ланщиков А. Виктор Астафьев: Право на искренность. М., 1975; Кузнецов Ф. Истинная земля Виктора Астафьева: Перекличка эпох. М., 1980; Лобанов М. Размышления о лит-ре и жизни. М., 1982; Курбатов В. Миг и вечность: Размышления о творчестве В. Астафьева. Красноярск, 1983; Большакова А. Увидеть лицо человеческое: Над страницами произв. В. Астафьева//Лит-ра в школе. 1984. № 2; Лавлинский Л. Сильнее смерти//Лит. обозрение. 1986. № 1; Ге р а с и м е н к о А. П. Виктор Петрович Астафьев//Очерки истории pvc. лит-ры XX в. М., 1995. Вып. 1; Niva G. Vcrs in fin du myth russc. Lousanne, 1982; Shneid-man N. Soviet Literature in the 1980: Decade of Transition. Toronto; [Buffalo; L.], 1989.

A. Ю. Большакова.