Дмитрий Унжаков
***
Ну что же, голуби вечерние,
поговорим о том, о сём,
как мы весёлыми харчевнями
льняное зарево несём.
Как мы печалимся и хмуримся,
стараясь ветер передуть,
и как мы ласково рифмуемся
когда-нибудь, когда-нибудь.
И поцелуйчики-платончики,
и соль, и талая вода…
Колёса бьют, бегут вагончики.
И никогда мы… Никогда…
***
Когда звезду умели зажигать –
вот так – по мановению ладони,
и каждый был немножечко жиган
в весёлом многозвучии - гармоний
не мы искали – нас они вели
и вскармливали сладким, тёплым светом –
сиянием пророческой земли,
божественным сиянием поэтов.
И, кажется, в глухие времена
не мы упали – в нас нырнуло время,
и машет чёрной лапкою со дна,
в зелёных звёздах лапкою – сквозь бремя
воды угрюмой, умершей, немой,
чтоб мы ему верёвочку спустили
и тою же монетой отплатили,
подняв его. Вернув его домой.
***
В этом городе холодном
фонари летят, как птицы.
На озёрца глаз голодных
любо стаями лепиться.
Фонари летят, как платья бальные,
волчью радость оттеняя.
Удаляется печальная
остановка от трамвая.
Фонари летят, как прежде,
лица их белее мела,
и светло цвести надежде
для домов заиндевелых.
А дома стоят, как истуканы -
только спирт блестит в глазах у них.
И дымится с донышка стакана
грусть посёлков ледяных.
Может, эти вены не оттают,
жирный иней стен не растопить,
но сухие губы просят пить,
пьют и на мгновение светает.
СЕЗАМ
Сезам, шепчу себе, пора – откройся!
Ну что же ты не открываешься, Сезам?
Опять мне вспоминается пропойца,
не горький, нет, но грустный по глазам.
А рядом человек достал культёю
до неба и в пенёк его руки
оно уходит кровью голубою
с багряной кровью наперегонки.
Я не замечу, как случится это,
невидяще глаза глядят во тьму,
но озарится ночь печальным светом,
и тут хоть плачь, не знаю почему.
Сезам давно открылся. Пахнет жжёным
и квашеной капустой посреди
столов, такой тоской вооружённых,
что если смерти ищешь – подходи.
Рождественские ёлки пожелтели,
повынесены были из квартир,
но мальчики им долго вслед смотрели,
в ногах у взрослых путаясь, и мир
им обещал всем небом, всем бескрайним
весёлым небом сквозь ночную стынь
такой любви, такой крылатой тайны,
что верилось, да будет так. Аминь.
***
Бывает, ночью выйдешь покурить,
а жить уже совсем неинтересно.
Не хочется. А хочется завыть,
чтоб этот воздух паутинкой треснул,
просыпался расколотым стеклом,
соединясь через мгновенье снова,
но может, хоть каким-нибудь теплом
пахнёт тогда из города ночного.
И кажется, что мир вместился весь
в одну большую, жирную зевоту;
душа ушла, а ты остался здесь
и, дурачок, надеешься на что-то.
***
Вот насчёт событий – туго,
только снег с утра сегодня
всё нашептывал, как сводня
и мирил меня с округой,
с этим домом, обделённым
искрой божьей при зачатье,
с тротуаром, побелённым
в одночасье нам на счастье,
с этим днём, свистящим в уши
как вчера, одно и то ж,
от которого, проснувшись,
ничего уже не ждёшь.
***
“…снег, идущий миллионы лет”
Б.Поплавский
Мой путь в деревню был нарушен
Серёгой Зверевым, и мы
бутылку взяв, открыли души
органной музыке зимы.
Шли лесом. Скучно говорили
про умирающий колхоз,
и лепестками белых лилий
снежинки падали всерьёз.
Кончина осени. Беседа
необязательная, да
безмолвие за нами следом
и снег, идущий навсегда.
ЯНВАРЬ
1
Жизнь застыла, словно лужа –
ни назад и ни вперёд,
и испытывает ужас
время, вмёрзнув ножкой в лёд.
Петушком оно поёт
одинаковые песни,
иммитируя полёт
на одном и том же месте.
Снег лежит без перемены;
кровь томится и на вены
набегая, точит путь
в вятский лес куда-нибудь.
Смотрит холодно январь,
наклонив ко мне фонарь,
и как мошка в янтаре,
стынет сердце в январе.
2
Снег летит из января,
никому не говоря,
просто так себе летит –
ничего не говорит.
Если только… еле слышно
на ушко озябшей вишне,-
нежным небом испечён,
тихо-тихо ни о чём.
И расслышав белый шёпот
в страшной комнате пустой,
превратится сердце в грохот,
пригубив тоски простой.
Снега лёгкое дыханье
миллионы долгих лет;
то ли он мне “до свиданья”,
то ли я ему в ответ.
Провожаю – виноватый –
белый пух витиеватый,
а он, как слёзы, горьковат,
а я ни в чём не виноват.
***
На концерте виолончелистов,
где Вивальди нежен и неистов,
мне приснится вся в игрушках ель:
между веток чёртова качель
чуть покачивается,
а на качели
горстка пепла от виолончели.
***
Брови белые избы
дедморозовые.
Выплывают из трубы
кошки розовые.
И прощание тая,
жизнь простая моя
тает, дымкой постоянно
растаивая.
***
Д.П.
Где ты, время паспортов,
время книжек трудовое? –
нас осталось только двое,
третий – лишний. Он готов.
Ах, прийти к восьми на службу,
отключаясь со звонком,
и смотреть в окно на стужу,
на летучий галок ком.
Там рассвет растёт морковью,
а свобода… что ж – лети,
только собственною кровью
за свободу заплати.
АДОЛЬФ
…потому что вечером декабря
на усах застрявший мороз
у того, кто выпил немного, а зря,
что немного – меньше б замёрз
на ветру Европы сквозном,
в полнолунье отказавшись от сна,
он прочёл в письме заказном,
что смешна и ядовита весна,
раз она не сумела уйти,
как уходят генералы в ночи,
прошептав “прощай и прости”,
а теперь печально влачи
дымные минуты в пивной,
бормочи о чём-то, а сам
чуткою спиной мир иной
обтирай, внимай глухим голосам.
(И меняя выражение глаз,
ржавых, словно металлолом,
то посмотрит идиотом на вас,
то заплачет в одиночестве злом).
Зря, как розовеет заря,
он хотел бы над городом встать,
и забив в глазницы заряд,
молнии льняные метать.
Но в нескромности себя упрекнув,
синий снег приблизит к лицу,
умиляется
и пьяно икнув,
марширует, как солдат на плацу.
ИДИОТ
Когда считает идиот,
он смысла цифр не понимает,
он просто голосу внимает
и как бы песенку поёт.
И густо смешано с толпою
существование тупое,
и жизнь сама себя винит,
когда он лоб раскровенит.
Он красные заломит пальцы,
замрёт
и пялится и пялится;
глазами быстрыми шнырнёт,
и вынырнув, опять нырнёт.
* * *
Как город крыльями шуршит
Как он ночует где придется
Как он на цыпочках крадется
И воздух бездны ворошит
Как он ночует где придется
Как он теряется в глуши
Как смотрит сказку для души
И в ней теряется и рвется
Как он на цыпочках крадется
Как трудно время шелушит
Как нежно тянется в кувшин
Далекой влагою колодца
И воздух бездны ворошит
И отворив свои воротца
Перестает уже бороться
И просто крыльями шуршит
***
Два мальчика, в снежки играя,
ещё не знают, что вот-вот
страна, привычно умирая,
по настоящему умрёт.
Так бабка каждый день хоронит
себя подряд лет двадцать пять,
вздыхает, охает и стонет,
а всё живёхонька опять.
Когда ж и впрямь докончит пряжу,
и оборвётся скорбный путь,
никак не верит кто-нибудь,
что больше сказку не расскажут.
Уставятся в ночную сажу
глаза, слепые от тоски:
что больше сказку не расскажут,
не свяжут тёплые носки.
***
Если корочкой молодого льда
кровь затянет исподволь, а стыда
словно след простыл, и дыханье в чём-
то напомнит вымерзший чернозём;
если мыслится заплясать звезде
на поверхности, глаже которой где
бы то ни было трудно уже найти,
это слишком близко к концу пути.
Тем не менее, омута в плену
помнят ощущение, ширину;
жирный лёд течением истончив до дыр,
нет, да и проклюнутся в дивный мир.
И каким-то зрением боковым
жизнь давалась, даже когда живым
и не пахло. Звёзды роились и
умывались в зеркале полыньи.
ФРАГМЕНТ
Парное мясо ненависти пряча
по кухням, жрут его и скоро
подавятся уже костями плача,
когда отхлынет кровь, являя город.
Тогда к столу! к столу! – кому досталось
пройти и уцелеть сквозь ужас
и заглушить вечернюю усталость
куском крысятины на ужин.
Запрыгает звезда и заболеет
за мальчика, который нежно
из сумерек времён цветком белеет,
вживляя в камень веточку надежды.
Он подобрал и утаил в своих лохмотьях
комок шершавый, бьющий светом,
и всё украдкой смотрит- не рассмотрит
язык последнего поэта.
***
Мы на редкость минаретами томимы,
миномётами намётана канва,
только выстрелы-те, выстрелы то мимо,
то мимозы на могилку, и едва
не гордишься ли? – что сердце (слава Богу!)
занедужило, и денежкой скобля
лёд оконный, еле видную дорогу
углядев в пурге, возжаждешь корабля,
набирающего ход…
И словно феникс,
отряхнув золу с воскресших крыл,
замаячит за кормою некто Феликс,-
он уже собой полберега закрыл.
И в последних успевающих счастливцах,
с побелевшим, как заклинившим лицом,
в перекошенных, орущих рядом лицах
вдруг себя узнаешь полным подлецом.
Сигануть с кормы!..
Ну здравствуй снова, что ли,
мама родная, походная звезда.
Никогда ещё я здесь не видел воли –
столько воли! – и наверно, никогда
не увижу…
Сны проходят и проходят,
словно снежные, звенящие леса.
Тает, тает бывший прежде пароходик
и растает скоро. Через полчаса.
КРЫЛЬЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА
Чёрные крылья предательства город накрыли.
Чистое детство раздулось до безобразных размеров.
И когда оно брызнуло в стороны, капельки гнили
в небе сложились в прозрачную песню Гомера.
Здесь мы в тумане бредём, и не видно, кто люди.
Город ворочается – нечистая совесть его
упорхнула на блядки, её мы не будим, но будем,
потому что, как мальчику, ему хочется себя самого.
Гетто. Угрюмое пастбище. Гости случайны.
Ветхие вещи. Пыль, как пороша и голос,
словно коса заплетённый, проводит до майны.
Следа обратного нет – утолён чей-то голод.
Мушка безумия чешется в углышке глаза.
Глаз закипает, и убежавшее молоко
в гарь превратится – волна отворённого газа
в ноздри ударит, и так потеряться легко!
Пиво в клоаке тем слаще, чем злее зверинец
фиксой сверкает и пальцами перед лицом
как от ожога трясёт, оттопырив мизинец.
Небо волнуется раз и застынет кольцом
лунным. Пойдём притворимся слепыми.
Сделаем деньги на хлеб и на спирт, и пока
сон – это то же, что вновь из огня да в полымя,
русского тупо отпляшем в слюнях гопака.
А под стеклянным мостом пироги не иссякнут.
Пекарем – Грека, а греки стоят у ворот.
Птицы поодаль, те знают, как сладостно пахнут
вздутые вены и смешанный с копотью пот.
Белые пустоши. Бледные лица из воска.
На четвереньках, по снегу, в загадочный лес,
где в ожидании Дня развлекается войско
тем, что растит тараканьи усы до небес.
***
Сейчас ко мне придёт один приятель.
Наверное, мы купим с ним бутылку
всё той же водки, что-то там в томате,
нальём по сто, и стукнет по затылку.
Как сладостно в отсутствие домашних
курить на кухне - вечер будет длиться -
беседовать о лёгком и нестрашном,
опять курить и вволю материться.
Смотреть в окно, готовить скромный ужин;
вдруг загрустить, начало песни спевши,
и прятать нарождающийся ужас,
едва справляясь с криком закипевшим.
***
Закрываешь глаза,
а под веками фосфор
зеленеет – азарт
начинается после
промерзания сна
до возможности биться
об поверхность со дна
без боязни ввалиться,
проломив-таки лёд
в металлический воздух,
где свисая из сот ,
разлагаются звёзды;
где про нежность шепча,
о промежности слюни
распускают, дроча
по ночам полнолуний.
Хорошо б в глубине
подо льдом захлебнуться,
потеряться и не
попытаться проснуться.
Утро - это весна.
Это лоб запотелый.
Это таянье сна.
Это - гиблое дело.
***
Утром, в брюках, на покрывале
приходили в себя, узнавали
страшный мир, тенями сновали
вечером опять выпивали.
И на ласковое солнце смотрели,
ангельские слушали трели,
говорили, вспоминали, грустили
о каких-то пустяках, о России.
И трезвея, навсегда уходили
от себя, а если и пили,
то бездарно водку с пивом мешая,
небо третьим больше не приглашая.
***
На крыше снег, как торт “Наполеон”.
И голубь – белые подмышки –
влачит полёт за добычей…
Из книжки
вдруг выплывет Гийом Аполлинер,
печального, но вечного тумана
плеснув в настрой случайный, или это
один из тех, из сказочного клана
парижских россиян…
Но не поэтов
день пестует, и чудится одно:
что небо с каждым мигом убегает –
весна ли облака отодвигает,
душа ли камнем падает на дно.
***
Например, не выйти на работу –
утро с белого листа,
вопреки резону и расчёту
Братьев Карамазовых листать.
Например, от страха отказаться,
небо сердцем оживив,
посредине марта оказаться
лунный наблюдающим налив.
Например, занять пять сотен баксов
и туда, где пел Гомер –
побродить тихонько, отдышаться
да и застрелиться, например.
***
Где снег играет бриллиантами,
на ветке тополя прозрачного
гарцует громкий воробей.
Полезно сердцем оробей,
но теплись, теплись, как заря,
чтобы приблизились не зря
голубизной стремглав сугробы.
Вот сливки вечера глухой походкой кошки
сгущаются над дымом домочадцев.
И аппетит пришёл, так пробуй!
Но ангел, нам пора прощаться.
Смотри: булавкою серебряной к окошку
крыло небес пришпилила звезда…
Со смертью не расстаться в марте:
весёлая душа в засохшем мате
вкушает тщетность этого труда
и заусенец треплет терпеливо.
Смиренно побредёшь, шатаясь и скользя.
И жизнь, плакучая, как ива,
грозит мне веточкой
и говорит – нельзя!
***
Мне неймётся туда, где читают стихи,
где живая вода и глаза велики
не у страха, что не чует и ног под собой
и стабилен, как хроник, всегдашний и злой,
а у мальчика, роняющего голову в ночь
не по пьянке-по драке, а весело прочь
ускользнувшего с этой настырной земли…
Как мы вдруг загрустили, на дно залегли.
А на рынке зелёные лампочки груш,
изумрудной перчаткою свесился лук,
и обоссанный угол и юркий, как уж,
азиат
и глаза сумасшедших старух.
И опять остаётся терпеть палачей
и дитёнышем путаться в ветер ничей,
и, как звук, убавляя под вечер рубли,
отмокать под дождём с Сальвадором вдали.
***
Уже немного голубого
и не загустла полутьма.
В расплаве золота седого
завечеревшие дома.
И так недолго нежность дышит,
когда бессильно сквозь кусты
подснежник сумерек колышет
прозрачно-синие цветы.
Но содрогнётся в мутном иле
душа, ломая забытьё,
как будто ей глаза открылись
и имя вспомнилось своё.
ПРОЩАНИЕ С МАРТОМ
С тобою, милый март,
хочу проститься.
Смотри – принёс тебе гостинцев:
принёс тебе глаза,
а в них осталась бирюза
и твой лиловый ад –
лиловая тюрьма,
из нежных сотканная сумерек…
И те, кто всё-таки не умерли
средь ушлых трупиков,
ночами
зимуя в зарослях печали,
вот-вот сойдут с ума.
О вечера поминок по зиме,
когда и воздух самый ядовит
и в нём разлит
безумств грядущих сизый аромат.
И лучше дела не иметь
с душой, когда в ней март.
Прощай же,
месяц плачущих карнизов!
Твоя сосулька хрястнет об асфальт.
Бочком-бочком и тупо в телевизор…
Отступит суицид – набухнет мальт.
И звонкий, крови выпивший комар
тебя напомнит,
март.
ФАЗЕНДА
А я прилягу на диванчике –
ведь я приехал помогать.
А на поляне одуванчики,
и на меня им наплевать.
А пиво пенится в стаканчике…
Глаза закрою, но никак
не исчезают одуванчики,
их жёлтая мозаика.
Меня семья считает лодырем,
а я люблю мою семью,
а я работаю до одури
и над стихами слёзы лью.
Я жизнь искристую – до донышка,
и будут искорки просты,
как сквозь стаканчик пива солнышко
плюс эти нищие цветы.
***
Бездомная трава по грудь.
Таращится изба пустая
пустыми окнами и стая
весёлых дней ушла. Забудь.
И старой девочкой изба
сидит в траве и всех боится,
чтоб потихоньку превратиться
в подобье сгнившего гриба.
Гриб. Плесень. Гроб.
Гнилое племя.
И вот теперь трава по грудь.
И редко-редко кто-нибудь
здесь восстанавливает время.
Смотри, как бабушка одна,-
ей только это и осталось:
её вечерняя усталость,
короткий взор да вздох до дна.
***
Сумасшедший на мосту…
Милицейский на посту…
И не знаю, что такое,
но сверкает за версту!
Шелестящая змея,
скрипочка скрипучая,
и молчит, а ровно – слышно,
тишина, а слышу я.
Как на дальнем берегу,
жаворонком на лугу…
Я и слов не различаю –
оторваться не могу.
Ночью век не подниму.
Сплю ли, брежу ль – не пойму.
А всё там оно, всё где-то
там оно по-прежнему!
* * *
У голубя это - ух-х!
А у болота - ох!..
Наверное, это пух.
Наверное, это - мох.
У капельки это - тинь!
А у вороны - карк!
Наверное, это синь.
Наверное, это - парк.
У мальчика это - ай!
У девочки это - хи!
Наверное, это край,
Где тихо живут стихи.
***
Маленькие люди мыли ножки.
Бог трещал кузнечиками в травах.
В чай упала мошка, а в окрошке
призраки войны гражданской плавали.
На суку висела телогрейка
и смотрела в дырки рукавов,
как бежит ветвей узкоколейка
до воздушных, тучных островов.
Эта сказка – ей бы длиться вечно.
Маленькие люди засыпали
и уже вполне бесчеловечно
над лугами звёзды высыпали.
В СЕРЕДИНЕ ЛЕТА…
В середине лета, в сердцевине
медоносного июля, словно иней
на висок, из-под тишка,
упадёт на сумерки тоска.
Будет дождик тихо-тихо крапать,
лягушонком прыгать и царапать
по стеклу и по листам…
Я опять сегодня где-то там.
Я не знаю, что такое время,
кислое и сладкое, как ревень,
в несъедобной кожуре.
Дождь кишит и шепчет во дворе.
Да ещё зимой вот так бывает:
снег заваркой чайной проплывает,
осыпается на дно,
и душа с округой заодно.
***
Бывший инженер под наркозом
подошёл к плакучим берёзам,
вынул из кармана ножик,
ощетинился, как ёжик,
и давай полосовать бересту…
После долго он курил на мосту.
Плыли, словно поплавочки,
его белые плевочки.
Спали цепи.
Нет оков.
Он нырнул и был таков.
***
Стелилась грусть дымком слабеющим
и в небо змейками текла
навстречу тучам розовеющим
за жестяные купола.
Так тихо было…
Бездыханные
молчали поле, лес и луг.
Печаль зари золототканная,
и ни движения вокруг.
Так странно было…
Словно в комнате
последней, душной тишины,
где свечи тают под иконами
и зеркала зачехлены.
…Старуха выплыла из сумерек,
гнилыми юбками шурша,
и я спросил её, кто умер здесь.
Она ответила:
- Душа.
***
Души, души осколочки...
Луна в окошке дразнится.
Столкнула что-то с полочки
Нарушка - безобразница.
Так исподволь, украдочкой
и кончилась пластиночка:
исписана тетрадочка,
истоптана тропиночка.
Дохнуло небо инеем,
и вдруг не стало ласточек.
Души, души, души меня
души моей остаточек.
Чтоб деться было некуда
от слез, стихов и мата,
как некогда, как некогда,
как некогда
когда-то.
***
Маленькая звёздочка,
светишь сквозь кусты.
Я такой же маленький
и ночной, как ты.
Скоро будет август,
скатишься в траву,
и никто не вспомнит,
как тебя зовут.
Пара сумасшедших,
старый астроном –
вот и вся кампания,
вот и весь дурдом.
***
Я выключаю свет
и сажусь за стол.
Звезды за окнами нет,
но мне слышнее зато,
как рождается дождь –
это то, что искал я.
Мой старый добрый дождь,
мой давний грустный друг,
и вдруг по телу дрожь,
и в ночь порхает с рук
удивлённо душа…
Но город сделан из камня.
Я боюсь разбиться,
боюсь потерять
это зрение птицы,
эту нежную прядь
серебра из воды,
разделённой на капли.
Я боюсь задохнуться,
и уже никогда
мне в себе не проснуться,
даже будет звезда
в колокольчик звонить –
не проснуться никак мне.
Вот весёлое время,
весёлая жизнь.
Я пока ещё с теми,
кто бывал одержим
и хоть раз, но нырял
средь коряг мирозданья,
чтоб хоть что-то нашарить
в дремучих кустах,
от густой пустоты
безнадёжно устав,
и не зная, кому,
но шепнуть “до свиданья”.
***
Вниз с карниза голубок –
омут города глубок,
и однажды без следа
в нём утонешь навсегда.
Словно тёмная вода,
смотрят в небо города,
а над ними вкус полыни –
пахнет горечью звезда.
Омут города глубок,-
в нём сплелись в один клубок
и похожи на котят
те, кто вынырнуть хотят.
***
Когда деревья засыпают,
они во сне руками тянутся,
они аллеи засыпают
листвой и ночи нежно тянутся.
Когда они стоят покорно
под дождиком, как дети тихие,
они пронизаны по корни
печальной музыкой стихии.
И музыка зовёт, аукает, -
её, чуть слышную, доносит…
Так время трепетно баюкает
и города песком заносит.
***
Страшно в городе ночном.
Кто-то низенький, как гном,
ковыляет до ларька –
в кулаке пол-долларка.
Он обводит тусклым оком
ряд уснувших, тёмных окон,
ровно вспомнив что о ком,
и грозит им кулаком.
Память бедная полна
укоризны, корок, урок,
и луна над ним смутна,
как раздавленный окурок
***
Золото на тротуаре,
но никто не подбирает.
Сумасшествие в разгаре.
Нам сентябрь очки втирает.
Жёлто-красная слюда,
а под нею - долька льда:
неба синий леденец...
Пиво. Вяленый синец.
Листьев скачка. Солнца прыть.
И уже совсем не сложно
с лёгким сердцем повторить
за повтора невозможность.
*** Д.П.
Такое состояние души,
что хоть письмо товарищу пиши,
и в нём ему рассказывай о том,
как мы угрюмо, пасмурно живём.
Мол, дождь да снег - и в сердце и в делах,
и грусть-тоска дымится на столах;
чудес на свете больше не бывает,
и жизнь легко лежачих добивает.
А это уж нечестно, скверно, но
другой нам здесь, увы, не суждено.
И мы смеёмся, мы смеёмся поневоле,-
уж лучше хохотать, чем выть от боли.
И иногда, случайно, как-то, где-то
ещё питаемся: луной ли, звёздным светом,
дождём ли по стеклу, внезапной строчкой,
пургой под фонарём ли, завиточком
оранжевым костра, прикосновеньем
любимых рук, пушинкой, дуновеньем
ночного ветра, или из подъезда
детишками таращимся на бездну;
мгновеньями, однажды, понимая
что ничего вокруг не понимаем,
что и не нужно понимать, что это - чудо!-
вся наша жизнь – жестянка и паскуда.
***
Над веткою сухою набухшая звезда,
а там, где шорох листьев, не видно ничего.
А над сухою веткой чаинка серебра –
над тоненькою ручкой весёлый кулачёк.
А город непонятен и смутен, как всегда.
А там, где шорох листьев, не видно ничего,
опасно ожиданье случайного добра,
когда отчётлив точный полночный каблучок.
Поэты спят, как птицы и падают с ветвей,
нацеленных на небо, подсказывающих путь.
Поэты спят, как птицы и падают, как снег
на города глухого уснувшие поля.
А утром снег растает… Захочется сильней
пушинок этих лёгких о каменную грудь.
И будет город плакать, и плач его камней
зашепчут, забормочут дурные тополя.
ПОБЕДА МЕЛАНХОЛИИ
Все-то валится из рук.
Жизнь уходит, вспомнишь вдруг.
И дымит, как пароходик
еле видимый - уходит.
Под счастливый смех купальщиц
ручейком песка сквозь пальцы,
убегает, как вода.
- Ненадолго?
- Навсегда.
Как чертой наискосок
забракованный листок.
Ветер, волны, брызги, чайки…
- До свидания?
- Прощайте.
РИСУНОК
Вот дом. Машина под окном.
А под машиной – кошка.
А это – я, но не о том…
А это ночь, раз в доме том
освещено окошко.
Ещё должна плясать луна,
бодая брюхом крышу.
И не смотря на то, что на
холсте небесном пелена,
её я ясно вижу.
А рядом с домом тополь, тот,
что спрятал в темень ветви –
он ночь накинул, как пальто,
чтоб не нашёл его никто,
но я его заметил.
А вот и я… Пытаюсь жить.
Со мною всё в порядке.
Я просто вышел покурить.
А вот и всё… И нечем крыть.
Сижу-курю на лавке.
|
|
