Юрий Карабчиевский

ЭССЕ

(Предисловие к книге "Улица Мандельштама")*

В этот сборник вошли пять статей, или, скажем, очерков — или, как теперь говорят, эссе: о поэте, прозаике и двух сочинителях песен, а также о сегодняшней ситуации в литературе-культуре.

Возможно, выбор тем и имен покажется читателю чересчур произвольным и не слишком уместным под общей обложкой. Однако, для меня здесь нет ни одной случайности, и хотелось бы думать, что в дальнейшем, по мере прочтения, читатель в этом со мной согласится. А пока — несколько замечаний о жанре, верней, о его универсальном названии.

Прошло сравнительно немного времени с тех пор, как заметки, статьи и очерки, написанные по-русски, для русского читателя, мы стали называть этим звучным французским словом. Так ли уж оно соответствует своему назначению? Что слышится русскому уху при слове "эссе"? Ему слышится нечто обтекаемо-светское, респектабельное, обобщенно-культурное. Наши разодранные, напряженные споры, наши непристойно отверстые раны едва ли подходят под эту конструкцию — среднего рода, неизменяемую, симметричную, ни конца, ни начала, с двойным свистящим "с" и манерным "э", такую краткую в написании, такую важную в произнесении, каждый раз требующую особой разделительной паузы. Панталоны, фрак, жилет... история старая. Но здесь-то как раз дело не в этом, не в иностранном происхождении, а в неточном смысле и чужеродном звучании. Как хотите, но есть такое чувство, что кровью сердца эссе — не напишешь, а если напишешь, то это будет нечто другое.

Я отнюдь не противник западных терминов и не сторонник русификации чего бы то ни было, хоть и русского языка, да его-то особенно. И еще я знаю, что судьба слова от нас не зависит, что она неуправляема и непредсказуема. Но известно и то, что жанр свободного очерка существовал в России Бог знает когда, а все-таки как-то обходились своими словами, русскими или давно и легко обрусевшими. Кто, скажите, с сегодняшней точки зрения, писал в России эссе? Что писали Достоевский и Глеб Успенский, Розанов или, наоборот, Жаботинский? Они писали заметки, записки, статьи, фельетоны и очерки. Фельетоны у нас, допустим, давно уже отняли, фельетон — это Шатуновский-Заславский, бюрократы, расхитители и иже с ними.. Но ведь прочее все как будто пока остается? Любопытно, что в н у т р и оно так пока и осталось. Считается, что все иностранные авторы, особенно французские, пишут эссе, а наши — по-прежнему, по старинке, статьи и очерки. А с другой стороны — с той стороны — те наши, которые уже не наши, — эссе и только эссе! И внутри — все, что неуправляемо, что ходит в рукописях и списках или выплесвается в Тамиздате, называется тем же французским словом. Значит, так и надо? Быть может. Быть может, таким косвенным образом проявляет себя жестокая справедливость, возмездие за то, что к слову "очерк" мы вынуждены теперь добавлять "свободный", хотя прежде такого вовсе не требовалось и более того, такое название звучало бы как тавтология. А в слове эссе, при всех его недостатках, согласитесь, э т о там есть. Никуда не деться... А тогда, быть может, и дальше, справедливо и то, как используется у нас это слово, к чему прилагается. Та птица, что прошла четырех редакторов, не считая автора, прорвалась, теряя лучшие перья, а то и крылья, та, значит, пусть остается статья и очерк. А та, что по мере сил худо-бедно летает сама, та отныне, в общее нам назидание, будет называться неудобным западным именем. (Ведь в конце концов и "фельетон" — нерусское слово, а с другой стороны, и в слове "Россия" — тоже два почти таких же свистящих "с"...) . И тогда предчувствие, что это название в скором времени приживется и здесь, у нас — это предчувствие из опасения превращается уже как бы в надежду. Вот такой поворот.

Итак, эссе. Ничего не поделаешь, смиримся. И однако, и все-таки, несмотря ни на что, те скромные образчики вольной прозы, что вошли в настоящий сборник, я лично предпочитаю называть по-старому, привычными и удобными мне словами: заметки, литературный очерк, статья...

Все они были написаны в разное время, с 70-го года по 86-й, то есть некоторые, по крайней мере, довольно давно. Тем не менее, я не внес почти никаких изменений, лишь выправил несколько неточных фраз и убрал несколько явных длиннот. Время расставляет свои ориентиры там, где желает, и наверно, не следует задним числом вмешиваться в этот неизбежный процесс. Конечно, сейчас я о многом сказал бы иначе, но лучше ли — это еще вопрос. Есть вполне очевидные несоответствия, но они, как правило, не касаются сути дела.

Например, говоря о стихах Мандельштама, я не стал бы сегодня с такой категоричностью ругать цирк и хвалить театр и не рвался бы

о с н о в н ы е литературные принципы, ставшие для меня с тех пор очевидными, провозглашать с таким боевым нажимом, а сказал бы о них между делом, вскользь... Но так ли уж это важно? Я писал эту статью в те времена, когда стихи Мандельштама еще только-только начинали расходиться в списках; когда в любом средне-интеллигентском кругу сказать о нем "гений" или "великий "— означало попросту эпатировать общество; когда вряд ли кто-либо в целом свете (так мне, по крайней мере, казалось) , кроме разве что Льва Пинского и Александра Морозова**, понимал, с ч е м он имеет дело... Осюда, естественно, и весь полемический строй. Я не стал бы так решительно зачеркивать все серьезное творчество Галича, а напротив, нашел бы среди этих песен немало хороших и даже, быть может, прекрасных. Или, допустим, "Пушкинский дом"... Обсуждая сегодня этот роман, я бы, возможно, чуть больше внимания уделил другим произведениям Андрея Битова. Судьба этого большого писателя, очень непростая и неоднозначная, стоит того, чтобы быть рассмотренной более широко и более пристально. Но в любом случае, общая оценка его творчества и места в русской литературе остается для меня и сейчас неизменной и, уверен, останется такой всегда.

Ну, и так далее.

Я не стану утомлять себя и читателя пересказом собственных текстов — они перед вами. И единственное, что я хотел бы добавить, это то, что во всех главных вопросах не надеюсь ни переубедить, ни склонить, а надеюсь скорей на совпадение взглядов, на заведомую близость и понимание. С годами все явственней осо>знаешь, что спор с противником — это бессмыслица, спорить можно только с единомышленником. И предметом спора могут быть только частности — общее должно разуметься само собой.

Москва, 1986

* Представленные в этом разделе книги эссе располагаются в хронологическом порядке. Исключение сделано лишь для данного "Предисловия", где Карабчиевский объясняет свое понимание жанра "эссе" и задач, которые ставил перед собой в литературно-критической эссеистике. — Прим. составителя.

** Автор комментария к "Разговору о Данте", несравненный знаток и толкователь стихов Мандельштама.