Галина Щербакова
К О С Т О Ч К А А В О К А Д О
Рассказ
«...У меня не получились страусы и косточки у авокадо оказались слишком
большими,—печально признался Бог, очутившись по случаю на Земле».
Вот так замечательно зацепился в памяти какой–то американский фильм,
из которого ничего не помню, а вот на страусов теперь без нежности смотреть
не могу. Неудачные вы Его! Лапочки... Такие не фламинго...
С тех пор как я поняла, что мне и половины не сделать из того, что должна
была и могла, проблема большой косточки авокадо стала мне застить свет.
Боюсь неудачи. Я даже специально купила эту Божью поделку, добралась до
твердой середины. Действительно, можно было и помене... Зато как хорошо лежит
в кулаке, как шершавится! А если еще запустить в глаз... Нет, это не вишня и
даже не слива...
Хотя хорошо бы написать именно
про вишню, про то, как она цветет, какой белый дым стоит. Такое счастье набухает внутри,
что трещат ребра. Но за вишневый сад и схлопотать можно. Он у нас один– цветущий, срубленный, в
печи стопленный, на все голоса спетый, а потому неча про него... И сливовую косточку
не тронь: ею уже сто лет все не может подавиться один невоспитанный, жадный
до фруктов мальчик.
Обтоптанные, захватанные, залюбленные пол
и нивы, люди, львы, орлы и куропатки...
«Мадам! Все продано. Есть перо от страуса и косточка от авокадо.
—Благодарю вас. Беру косточку».
...Ночью
и пришел этот авокадовый рассказ. Пришел почему–то боком и застил свет ночной
лампы, под которой лежал нормальный детективчик из тех, что про английский замок,
в котором совсем не обязателен скелет в шкафу, зато непременен лорд–гомосек с
отполированными до нечеловеческой красоты ножными ногтями. Перед ними
всегда столбенею. Хочется быть лордом и даже—пусть! пусть!—гомосеком. Кака
разница, если хочется носить лепестковые ногти. Так вот на этом замиральном от
черной зависти месте мне застило лампу, ибо бочком... Хотя нет, как раз
не бочком, а прямо, вперед, двумя широкими шагами преодолевая мою прихожую, вошла
ко мне эта глупая история. Пришла и стоит в моей прихожей, хотя не звали.
Дети только что ввалились из школы, выедают в нетерпении мякиш из батона, через
три часа по местному времени по этому поводу загунявит муж о своем военном
детстве и той пайке, которую он съел не то что с горелой коркой, а с прилипшим к
ней куском грязной газеты. В стомиллионном повторении это должно нами восприниматься как
вершина его жизненных испытаний! Апофеоз войны. В этот момент я думаю о
Верещагине! Как ему в гробу? Не жмут ли стенки? Не повернуться ли ему на
бочок?
