ПРОЗА

Три новых текста Березина, написанных в жанре антиутопии, точнее – три повести из нашей жизни, с удручающей настойчивостью повторяющей или вынашивающей в себе повторы тем и сюжетов, уже отработанных классиками антиутопии ХХ века.

Места и обстоятельства изображаемой жизни: ближайшее будущее, просматриваемое уже из сегодня - антибуржуазная революция 2017 года в окончательно компьютеризированном мире; косматая непредсказуемость жизни российских дорог и ее обитателей (водил и пассажиров), африканская пустыня с застрявшими в ней несколькими европейцами.

Стилистика:

“Ничего приятного в колдуне не было. Нормальный такой был Колдун, даром, что людоед. Или недаром. Колдун был сухим стариком без возраста и имени. Вернее, имён у него были сотни – и на каждый случай жизни особенные. Как-то, в давние времена, Колдун было учредил в долине социализм, съел нескольких вождей, объявленных империалистами, и поехал в СССР. Но светлого будущего не вышло – ему очень не понравился Ленин. Дмитрий Игоревич не до конца понял, что произошло, – вроде бы колдун вступил с Лениным в ментальную связь, но они не сошлись характерами. Но всё равно колдун получил из Москвы танковую роту и несколько самолётов оружия. Свежеобученные водители передавили своими танками массу зевак, да тем дело и кончилось. Потом из социализма колдун всё-таки выписался и учредил капитализм, за что получил от американцев бронетранспортёры и вертолётную эскадрилью.

Потом он заскучал. …”

Захар Прилепин. Леонид Леонов. “Игра его была огромна”. Главы книги. Начало.

Журнальный вариант книги о Леониде Леонове, написанный Прилепиным для серии “Жизнь замечательных людей”. В авторском вступлении автор предупреждает: “едва ли нам найти тот волшебный фонарь, что дал бы возможность проследить таинственный, горний путь искры божественного духа, однажды обретшей себе пристанище на земле в сердце человека по имени Леонид Леонов”. И, тем не менее, именно эта задача и ставится Прилепиным: “Леонов сказал однажды, что у каждого человека помимо внешней, событийной, очевидной биографии есть биография тайная и ненаписанная. Не без трепета мы берем на себя смелость совместить, сшить не самой ловкой иглой в нашем повествовании обе эти жизни воедино”.

Олег Зоберн. Жертвы объема. Рассказ

“Жертвы объемы” - это авторы современных толстых романов. Про феномен “тотального объема” беседуют в рассказе продавец ночного книжного магазина, засыпающий от усталости, и случайный посетитель. Жизнь продавца обыкновенна и утомительна, и, видимо, она-то как раз и есть “тотальный объем”, который снится продавцу, когда у него, наконец, появляется возможность отдохнуть в подсобке магазина.

Про ископаемого (уже для 70-х годов) советского литературоведа, защищавшего русскую литературу от Пастернака, Ахматовой и Жолковскоого; про сына его, бывшего когда-то приятелем Жолковского, а ныне защищающего русскую литературу (Пушкина, Хлебникова, Ахматову) от все того же Жолковского, и про рабскую зависимость наших интеллектуалов “от собственных слюнных и прочих желез” и “слепое игнорирование институтов, подавляющих индивидуальность естественного человека” (“Двойная спираль”); про взыскательную брюзгливость Флобера, с которой читал он сочинения коллег (“Острый галльский смысл”); про то, что любовь важнее истины и про невероятную покладистость американского полицейского, выбиравшего между профессиональным долгом и чисто человеческим симпатией (“Хваленая объективность”) и другие эссе.

СТИХИ

ДАЛЕКОЕ БЛИЗКОЕ

О человеческих и творческих взаимоотношениях, завязавшихся в конце сороковых годов между знаменитым писателем и общественным деятелем Ильей Эренбургом и безвестным тогда и как бы лишенным какого-либо литературного будущего поэтом-фронтовиком Борисом Слуцким, начало которым положила публикация Эренбургом в тексте своего романа “Буря” отрывков из стихотворений Слуцкого.

ВРЕМЕНА И НРАВЫ

Для своих размышлений о замене бумажной книги цифровой автор выбирает проблему потенциально безбрежного и практически неподдающемуся контролю тиражированию текстов. И взгляд автора на будущее почти безотраден: “Издательства и книготорговые сети рухнут: количества консерваторов, верных бумаге, приблизится к нынешнему числу адептов виниловых дисков. В первую очередь кризис коснётся дебютантов и малоизвестных авторов, спрос на “котов в мешке” невелик уже сейчас. Не правда ли, желание удручённого обвальным падением качества читателя сперва ознакомиться с предлагаемым опусом забесплатно, заслуживает снисхождения?

Как результат, занятия словесностью различной степени изящности превратятся для подавляющего большинства авторов в то, чем они и являются по сути своей: безобидное и безвредное хобби, не приносящее ничего, кроме морального удовлетворения. Бесконечный сетевой самиздат, об общем уровне которого сказано предостаточно.

А вот профессионалам придётся туго. Тем нескольким тысячам пишущих – в мировом масштабе – для которых литература действительно является профессией. Их убытки от свободного обращения текстов ощутимы уже сейчас.

Фактически, литература вернётся во времена доиздательского бума, породившего беллетристику в её нынешнем виде – то есть, век в XVIII. Кормиться от продаж станет весьма затруднительно, что бы не орали горлопаны, клянущиеся живенько выложить за книгу свои кровные, но – после бесплатного прочтения. Полагаю, если бы оплата обедов производилась после приёма пищи и по желанию трапезничающих, ресторанный бизнес тоже пришёл бы к состоянию, далёкому от процветания.

Безрадостная картина, не правда ли? Попахивает тёмными веками, регрессом культуры и гибелью цивилизации. Уж не Апокалипсис ли кроется в этом невинном на первый взгляд устройстве?

Увы.”

ОПЫТЫ

Из сетевой словесности – “повседневная гуманитаристика” Сергея Шмидта в извлечениях из его Живого Журнала:

“Растворение литературы в хип-хопе

Когда я был “продвинутым молодым человеком”, то знал, что “Беги, кролик, беги” - это знаковый роман Джона Апдайка. Нынешний “продвинутый молодой человек” знает, что это знаковая песня Эминема. Обожаю феномен “кочующих символов””.

“Отцы и дочери

Бурвод - заводской поселок. Когда-то автономный, теперь часть Улан-Удэ, столицы Бурятии. В Бурводе на автотрассе специально для дальнобойщиков создано своеобразное заведение, объединившее под одной крышей кафетерий, мотель, сауну и публичный дом.

Название заведения – “Сытый папа”. Есть в этом что-то безумно-фрейдистское...”

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

К старинному (со столетней уже историей) вопросу, “кому принадлежит Гоголь”? – “Одни утверждают, что великорусская часть гоголевской души его и погубила; другие беспокоятся, что украинцы Гоголя “присвоят и унесут в НАТО” (дословно цитирую выступление Игоря Золотусского). Между тем необходимо помнить, что, когда в текстах Гоголя и его современников мы встречаем слова “русский” и “малороссийский” применительно к языкам, землям и культурам, к нашим теперешним толкованиям они имеют разве что косвенное отношение. Иная понятийная сетка, иные координаты, в которых возникала каждая новая книга – да что там, каждое высказывание писателей и критиков!” Вот в этой “понятийной сетке” автор и пытается разобраться, введя в свое размышление фигуру Тараса Шевченко, являющегося, в известной степени, оппонентом созданного Гоголем малороссийского мифа.

РЕЦЕНЗИИ. ОБЗОРЫ

Сергей Беляков “Побежденный” - о книге Андрея Волоса “Победитель. Роман” (М., “АСТ”; “АКПРЕСС”, 2008);

Евгения Вежлян “Память моментам” - о книге Людмилы Петрушевской “Парадоски. Строчки разной длины” (СПб., “Амфора”. “ТИД Амфора”, 2008);

Мария Скаф “Степные боги и Духи времени” – о книге А. Геласимова “Степные боги” (М., “ЭКСМО”, 2008);

Александр Чанцев “Восход Земли” – о книге Салмана Рушди “Земля под ее ногами”. Перевод с английского В. Гегиной. (СПб., “Амфора”, 2008);

Дмитрий Бак “Попасть в переплет?” – о книге Михаила Сеславинского “Аромат книжного переплета: Отечественный индивидуальный переплет XIX - XX веков”. Альбом-каталог. (М., “Астрель”, 2008)

Представлены:

“Надо сказать, что Бортко удалось восполнить досадную лакуну в истории мирового кино и снять “Тараса Бульбу” как почти что образцовый советский фильм. Если заменить в фонограмме слово “вера” на слово “партия” или “народ” и выбросить пару сцен с голыми сиськами и особо жестоким членовредительством, - вполне можно предположить, что картина сделана где-нибудь в 1939 - 1953-м году. Язык, на котором Бортко обращается к аудитории, – оттуда: мобилизационная риторика, пышный патриотический пафос, простейшие психологические мотивировки, оперная условность и полное отсутствие исторической дистанции между событиями прошлого и политической злобой дня…

В результате мы имеем совершенно изумительное историческое кино. История здесь отражается в зеркале, амальгама коего состоит из целых четырех идеологических слоев:

1) идеология казаков, запечатленная в песнях и думках, которыми Гоголь вдохновлялся при написании первой редакции;

2) наложенная поверх нее во второй редакции Уваровская триада;

3) советская идеология, проникающая в картину через киноязык, и

4) “суверенно-демократическая”, заявленная прямым текстом. Подобное наслоение, безусловно, придает происходящему на экране оттенок легкой шизофрении, но и сообщает определенный интерес - становится видна, так сказать, эволюция “русской идеи”.”

Гастроли пермского театра, проходившие в Центре Мейерхольда, интересны работой коллектива, традиционного по духу, с жесткой современной драматургией. Пьесы Мартина Макдонаха – пример того, во что должна превратиться отечественная актуальная драматургия при условии, если ей получится преодолеть родовую травму “документальности”.