Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2017, 6

Цветы и другие растения

стихи

 

Гришаев Андрей Робертович родился в 1978 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский электротехнический институт. Автор двух поэтических книг: «Шмель» (М., 2006) и «Канонерский остров» (М., 2014). Лауреат журнальных премий «Нового мира» (2007) и «Знамени» (2009), а также первой независимой премии «Парабола», учрежденной Благотворительным фондом имени Андрея Вознесенского (2013). Живет в Москве.

В подборке сохранена авторская пунктуация.

 

 

 

*   *

  *

 

Отдохну ли я после

Бесплатного и дорогого

Тела моего-твоего

 

То ли облако реет

Со стуком трамвая железным

То ли солнце за спинкой кровати

Устало встает

 

Разлучиться не надо

Разлучиться и быть разлученным

Что еще посоветуешь?

Лечь и немного поспать

 

Звук далекий расслышать

Например самолета

Обратиться «весь в слух»

(Как это принято в книгах)

И его в тишину проводить.

 

 

*   *

  *

 

И горы, и воды, и земля сошли с лица твоего,

Остался голос над поверхностью: он поет и плачет, радуется и ликует.

Утлый корабль моего сна: покачивается на волнах ничего,

Окруженный ничем, держит на ничто курс.

Кажется, все вместил в себя, теперь оттолкнуться и лететь,

Благо тикает время, и впереди больше чем было.

 

Сын прибегает из темной комнаты,

Топоча пятками,

Забирается, натужась, под одеяло,

Примыкает к шее или плечу,

Светлеет маленькой головой,

Засыпает.

 

Протянуть руку и погладить

И снова, уже сквозь сон, прикоснуться.

А корабль плывет, поскольку впереди всегда больше,

Всегда было больше.

 

Открываю глаза — никого рядом.

Приснилось.

Ветер задувает в закрытое окно,

Холодит одеяло.

Хочется вдохнуть и вдыхать, пока ты

Летишь на далеком ночном самолете,

Таком хрупком и бесплотном,

И не выдохнуть, пока не долетишь.

 

В темной маленькой комнате,

Где огонек маленького дыхания,

А все остальное — такое неясное и большое,

Происходит движение.

Мой сын, топоча пятками,

Мой сын, является из ниоткуда,

Забирается под одеяло,

Примыкает к плечу,

Благо тикает время, самолет летит, корабль плывет.

 

 

*   *

  *

 

 

Цветы подарил, а они уже некрасивы

Два дня тому, а они уже отвернулись

Прячут лица, только худые спины —

И те согнулись

 

Два дня прошло — вот и жена некрасива

И характер уже не вынь-да-положь, а кроткий

Причесала старательно подошедшего сына

Разговор обо всем короткий

 

Был бы длинный, была бы — жила беседа

Только дни прошли, а будущее — смерклось

Как грустны цветы, а разве цветы — не все мы

Все мы смертны

 

Выйду в поле, где белый гуляет ветер

А земля полна цветов, оттого бессмертна

По траве мой старинный друг идет, и красив и весел

В чистом поле света

 

 

*   *

  *

 

Тело жены истаяло

Зовет в себя как в туман

А остальной океан

Рядом лежит устало

 

Кошка устала ловить

Свет одинокий и дальний

Пододеяльных мышей

Светит в окно спальни

 

О чем говорить мой брат

Светел устал но встанешь

Чаю попьешь и растаешь

И не придешь назад

 

Мысль такова: туман

Зовет в себя, там сохранилась

Тела близкая милость

Живущий во мгле океан

 

 

*   *

  *

 

Будь у меня место, за которое я расплатился жизнью

Уютное, спокойное, с книгой и облачком когда надо

Я бы дважды подумал, хочу ли я подселять кого-то

Сына, растерявшего память о детстве

Друга с амбициями даже после смерти

Грезу юных лет, не раз побывавшую в женах?

 

Я люблю вас всех и мне никого не надо

 

Я при жизни мало смотрел на птиц обычных

На их перья, оперенные светом

Я при жизни мало смотрел на хороших поэтов 

На их перья, оперенные светом

Я при жизни в зеркало мало смотрелся

Хорошо, что сейчас во всем отражаюсь

 

Мне при жизни явили деревья свои души

Спасибо им за это

В новом тихом месте, оплаченном жизнью

Я узнал вас, дорогие деревья мои

 

Мне при жизни трава показала 

Лишь неподобную часть

Был я слепцом, ощупавшим хобот слона

Так вот ты какая, трава

Трудно к тебе привыкать

 

Но и на новой тебе спать научусь

 

Мы заснем: 

Я и память моя о сыне

Неустрашимом, упрямом, хохочущем

Я и память моя о друзьях

Ищущих и пропадающих в поиске бесследно

Я и память моя о жене и прочих женах

Существующих вечно в эротических снах

 

Облако набухает дождем

Скоро будет дождь

Облако наполняется звуком

Скоро будет дождь

Облако наполняется.

 

 

*   *

  *

 

Выйдешь на улицу. Тихий вечер

Скучно и хочется спать

Вдруг оклик тревожащий: Ветер! Ветер!

И ничего не узнать

 

Там, где скамья испокон стояла —

Барбариса кусты

И здесь, где ты никогда не бывала

Вдруг появилась ты

 

Мне казалось, что жизнь конечна

С тобой или без тебя

И вот ты мне отвечаешь: «Конечно

Но мне не хватило тебя»

 

Вечер ветреный — жив и вечен

Вызванный куст — с него можно есть

А человек — он человечен

Весь только сейчас, весь только здесь

 

 

*   *

  *

 

 (из старого)

 

По ходу дела, Машка похудела,

И Коля оценил свою потерю,

Не в смысле: «Ах какое, братцы, тело»,

А в смысле: «Ну а вам какое дело?»

 

В том смысле, что Колян почти что запил:

Два оборота, тишина за дверью.

Налил чего-то темного и замер,

Но на хрена он комнату-то запер?

 

Быть может, что и мы бы разделили,

В том смысле, что и мы переживаем —

За все, которое мы где-то разлюбили,

Худеем, пиджаки перешиваем,

 

На фото смотрим неказистых, полных,

Робеющих, неженственно одетых,

Похорошевших, тоненьких, свободных,

В чаду оплаканных, в плохих стихах воспетых.

 

 

*   *

  *

 

Зоопарк встречает дорогих гостей:

Голубей, воробьев, дождевых червей

 

С Садовой стороны есть возможный вход

С неприметной будочкой у ворот

 

В паузе возможной между днем и днем

В чине дорогих, но вторых гостей

Постоим у входа того вдвоем

Хорошо вторыми, еще вторей

 

Где не надо в клетку на общий вид

Только ребенок на нас кивнет

Слон волнует публику — в трубу трубит

А мы — воробьи да голуби у ворот

 

 

*   *

  *

 

Марсианин к зеркалу подходит

Вынимает бритвенный станок

По щеке всухую им проводит

 

(Я смотрю, как он им водит, водит, 

И земля уходит из-под ног)

 

Мне приснился мой отец, он песню

Пел, стаканчиком звенел

Говорил: тринадцатую пенсию

У них выбить и спустить сумел

 

Песня дребезжит и прерывается

Чтобы солнечный глоток впустить

Марсианин с бритвой как-то мается

Отраженье брить или не брить?

 

В сон опять войдешь, а там молчание

Увели притихшего отца

Солнце преломляется в стакане

Спой мне песню до конца

 

 

*   *

  *

 

А потом приснится луг заливной

И проблеск в дальнем углу

Я пытаюсь опять говорить с тобой

Только внятно сказать не могу

 

Вот страдает подвыпивший пенсионер

Он пример того, как нельзя

Вот к нему, словно сон, милиционер

На коньках через лед скользя

 

Вот досюда выпьем — и все вокруг

Ну не все, ну хотя бы часть

Расцветет, и откроет глаза мой друг

Словно сна своего устыдясь

 

Что нам вьюга и тысячи ос вокруг

Когда мы да в Москве ночной

Шевельнется, и вздрогнет, и вскрикнет вдруг

Что вы делаете блдь со мной?

 

Сон — не сон, а какой-то туман и сквер

Все в иголочках золотых

Смысл жизни или любви, например

В облаках никогда не пустых

Версия для печати