Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2017, 2

Слова на ветру

стихи

 

 

Маркова Мария Александровна родилась в 1982 году в Магаданской области. Окончила филологический факультет Вологодского педагогического университета. Автор поэтических книг «Соломинка» (М., 2012) и «Сердце для соловья» (М., 2017). Лауреат нескольких литературных премий и поэтических фестивалей, в том числе премии Президента РФ для молодых деятелей культуры (2011) — с формулировкой «за вклад в развитие традиций российской поэзии» — и фестиваля «Киевские Лавры» (2013). Живет в Вологде.

 

 

 

*   *

  *

 

Зима тревожная, сырая,

пришла, слова перевирая.

Её слова — твои следы —

они исчезли у воды,

и быть беде, ведь взгляд скользящий

не жаждет жизни настоящей,

не ищет истины в воде,

ведь их и нет давно нигде.

 

Двоится, день опять двоится,

и человек на лёд ложится

и смотрит в зеркало реки,

как самый опытный гидролог,

на ледяные поплавки,

на город, втиснутый в осколок,

на спящие особняки,

выискивает в окнах тени,

вызванивает глубину

и видит в блёстках снежной пены

непреходящую страну.

 

 

*   *

  *

 

Ушедшей жизни разоренье —

жильцы другие грабят дом.

А я пишу стихотворенье

о смерти и любви, о том,

что вижу, знаки подбирая:

там точка чёрная стоит,

совсем как человек, у края,

но кто-то прыгать не велит.

 

А ты попрыгай, не стесняйся,

ты, стрекоза моя, станцуй.

Уже выносят мебель — с мясом

снимали дверцы, — не к лицу

стоять, подсчитывать убытки,

переживать позор, разор.

Не стой, а прыгай — даже нитки

твоей здесь нет, и грязный сор

принадлежит кому угодно,

но не тебе, и будь свободна,

иди к обрыву, говори:

любовь, любовь одна осталась,

пошла за мною, привязалась,

а смерть осталась там, внутри.

 

 

 

*   *

  *

 

Это снаружи, с улицы ветром

часть разговора внесло в полумрак

комнаты, чтобы условным ответом

стать мне, случайным ответом, и так

долго служить утешением в горе:

«будто бы мы отправляемся в горы».

 

Как я люблю из нечаянных слов

что-то собрать и потом любоваться.

Будто бы мы отправляемся в путь —

нет, мы не можем с тобою остаться,

мы — попрощаться, прощай же, забудь.

 

С кем расстаюсь я словами чужими,

медногудящей хозяйка горы,

в этом ли веке с тобою мы жили,

в общем ли времени в эти дворы

мы выходили, делам покоряясь,

и на прогулку, но жизнь в простоте

разве случится, опять повторяясь

в каждой детали? Больше нигде

и никогда. Не дано повторяться,

и не слоняться тебе по двору,

только — однажды в горах потеряться

и превратиться в слова на ветру.

 

 

 

*   *

  *

 

Ты, мой любимый лес,

ты вырос и исчез,

ты вырос наконец

и сосны в колких платьях

повёл к реке, к обрыву, под венец.

Там взрослой жизни ласточкина склока —

пронзительная тьма

звучащая, и голос, одиноко

чарующий, и старый дом, с холма

смотрящий на других — на вереницу

деревьев молодых,

и ветер убаюкивает птицу

в объятиях пустых —

усни, усни, — но в этой колыбели

от смерти ни на шаг она не отстаёт —

подходят ближе сумрачные ели

и слушают, как прошлое поёт.

 

Осенние дымятся облака.

Похолодела ржавая река.

Пристанища для взгляда не найдётся,

и бледно-золотое, и темней —

листвы опавшей — пасмурное солнце

среди корней

ничем не утешает, только ранит —

и воздуха сверкающие грани,

и первый иней — чище и больней.

 

Больничная тревожная погода.

На что ты смотришь, если сквозь тебя

проходит обнажённая природа,

о сладости и зелени скорбя?

Цветы её последние так жалки,

но глубже помутнения ума

грядущая зима.

На что теперь бесценные подарки —

то свет, то полутьма, —

когда так стыдно взглядом задержаться,

когда полней становится вина —

о нет, моя любимая, сквозь пальцы

ты всё равно видна,

а в слепоте ночной — ты память — цвета цинка

пространство, и, всего на свете лишена,

бежит, бежит дрожащая осинка

одна.

 

 

 

*   *

  *

 

Как холодно, когда кому-то поверяешь

ещё не до конца растраченный секрет,

и окна в октябре на море отворяешь,

и достаёшь слезу из пачки сигарет.

Нет у меня теперь ни лепетавшей ивы,

ни тех собачьих роз, оборванных шпаной,

но в этой пустоте лишь прошлое ревниво —

как за одной из роз — всегда следит за мной.

Что говорят про стыд, про жалкое волненье,

про жадность и про то, о чём не говорят?

Как заключить свой страх в одно стихотворенье,

поставить боль и гнев в одной строке, подряд,

связав их навсегда, а нежность и прощенье

внезапно развести с упрёком по углам?

Как стыдно на свету — с осенним освещеньем,

с огнём небытия, бегущим по стволам,

по выцветшей траве. О нежности ли это:

от воздуха в крови — исчезновенье цвета

и сообщенье свойств прозрачности телам?

 

 

*   *

  *

 

«А с этой стороны, чудачка,

посеем все твои цветы», —

звучит среди прохлады дачной

откуда-то из темноты.

Склонилась молча над травою,

и, путешествие, привет,

когда не дружишь с головою

и любишь сразу целый свет.

Ну нет, не целый, но фрагменты

его из чёрно-белой ленты,

рояля сумасбродный пляс,

искрящееся и пустое,

совсем невинное, простое —

отрывок. Видимо, про нас.

 

Как? Муравей? Не муравейчик?

Не мальчик в теле муравья?

Не выпавший под ноги птенчик,

как жизнь невинная твоя?

А что случилось? Что случилось?

Твои вопросы как игра.

Не плачь, всё сон, тебе приснилось.

А вот и день прошёл, пора.

Смыкаются послушно ветки,

а в тишине и там, и тут

побеги, тоненькие детки,

ещё растут, ещё растут.

 

 

*   *

  *

 

Подслушало сердце, тревога, тревога,

вода подошла и стоит у порога,

а в комнате чудо скрывается в чаще —

олень настоящий, огонь настоящий,

и жалко, что всё исчезает бесследно,

лишь чистый песок намывает обратно,

и выглядит берег опрятно и бедно,

но это — приятно.

 

Смотри на меня. Оправдания нету.

Я тоже ходила слезами по свету,

нашла эту улицу, выбрала дом,

вошла в эту комнату с вестью о том,

что всё исчезает из мира бесследно,

и вещи смотрели беспомощно, бледно —

пощады и мира никто не просил,

но пламя горело, и розовый венчик

олень безмятежно носил.

 

 

*   *

  *

 

В опустошении так много полноты,

что кажется — расширились кусты,

как лёгкие. Дыхание для воли,

а задыхание под зеркалом воды —

для боли. Если мне не снишься ты,

то снится что-то страшное, по жести

скребётся ветка, мечется листок,

но скоро проясняется восток,

как прошлое в одном прощальном жесте.

 

Так вот какая карта дня — повсюду,

куда ни глянь, граница пустоты,

и я тебя, наверное, забуду,

как бабочка, от жаркой тесноты

освободившись, — где душе преграда?

При свете дня все призраки милы,

и ветер открывает клетки сада,

заглядывает в дальние углы —

со всех ветвей последнее сдувает,

и сердце ненароком задевает, —

так просто жить и вдруг не пережить

мгновения, потери — кто ты? где ты? —

Не в поисках ли ветер все предметы

стремится обнажить?

 

 

*   *

  *

 

На любовь тишиной отвечая,

воспитаешь отчаянье.

Почему

так сплетаются тесно деревья

перед тем, как спуститься во тьму?

Не спросить у высокого бора,

и видна ещё рваная синь,

но над жадно смотрящими скоро

встрепенётся ночной клавесин —

это обморок близкого мрака,

это страх пустоты под рукой.

Мягких мхов изумрудная влага

обретает холодный покой.

 

Обними меня, не приближая,

не давая в лицо заглянуть.

Я осенняя роза чужая,

я отправилась в сумерки в путь.

 

У физалиса теплятся свечки,

звёзды астр провалились в траву.

По извилистой огненной речке

на листе почерневшем плыву.

Эта лодочка — пепел ольховый.

Высоты на такой не набрать.

Зачерпнула огня на целковый —

и огня у меня не отнять,

но его не хватает для дела,

и рука от огня онемела,

и в округе темнеет опять.

 

 

*   *

  *

 

Со мной происходит трагедия —

трагедья, трагедья, финал!

Какого-то эхо столетия,

какой-то далёкий сигнал.

Просили земляне пристанища,

летели в ночном молоке,

но вечность безмолвная та ещё

и любит сиять налегке.

Вращаются звёзды колючие,

препятствуют жизни поля.

О, как обездоленных мучает

во сне голубая Земля.

Она открывается зеленью,

и белая лента легка,

а в зелени нежной расщелина,

в которой струится река.

Куда её воды холодные,

откуда? — проснуться пора.

Наденьте перчатки пилотные,

полёт наш совсем не игра.

Корабль — не игрушка, а спящие —

напуганный сном экипаж —

живые, увы, настоящие,

и мир предстоящий — не наш.

Версия для печати