Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2017, 2

Между волком и соловьём

стихи

 

 

Кублановский Юрий Михайлович родился в 1947 году в Рыбинске. Выпускник искусствоведческого отделения истфака МГУ. Поэт, эссеист, публицист. Живет в Москве и в Поленове.

 

 

 

Старая фотка

 

Я не вижу рябь

               на твоих руках, на твоих щеках —

ведь на вдруг обретённой фотке

               ты всё ещё та, с какой

мы учились вместе.

               И плавились в огоньках

променад и стрелка по-над рекой.

Кто тебя без спросу заснял во сне,

не посмев иначе вспугнуть, согреть,

как она попала потом ко мне,

не могу помыслить, уразуметь...

 

В выходные танцы по вечерам.

Поножовщина в городском саду.

Разрывался было напополам

меж мольбертом и строчками на ходу.

Ты ждала заступника, мужика,

в череде занятий идя в отрыв,

а меня за маменькина сынка

и щенка держала, глаза скосив.

 

Но куда-то передо мной, щенком,

простиралась жизнь, а далёкий пик

её был непаханым ледником.

Лишь любовь к тебе была боль, тупик.

Пронеслось полвека с тех пор, и вдруг

я увидел, словно пришёл к ручью,

самую заветную из подруг,

безмятежно спящую и ничью.

 

10 мая 2016

 

 

Вариация

 

Была пора бравурных песен,

стукачества и новояза,

когда по городам и весям

распространялась, как зараза,

атеистическая ересь.

А я был по уши влюблённый.

И выцветал над нами, перясь,

в лазури след инверсионный...

 

Полуохрипшим дедом, то-то,

гляжу на выцветшую фотку.

Ты спишь ко мне вполоборота

и, спящая, берёшь за глотку.

Что виделось тебе в том раннем

сне — не умею догадаться.

Покуда в Лету мы не канем,

друг с другом лучше не встречаться.

 

К субботним танцам и спортзалу

имея тягу без утайки,

спи с прядью, сброшенной к овалу

спортивной юношеской майки.

Но, может быть, Земля — Солярис

не дозволяющий проснуться

тебе — к которой я, состарясь,

ещё надеюсь прикоснуться.

 

 

 

Возраст

 

Сумеречность сознания

сравнима с сумерками окрест,

когда к далёким низовьям,

ершась, по реке сплавляются

огоньки тёмных, словно замаскированных,

                                               сухогрузов.

Мерцательная аритмия волжского судоходства...

 

За давностью лет

середина прошлого века

напоминает белёсый зной

с вкраплениями светлых лиц,

даже неотчётливых голосов

тех, кто теперь перетлел в земле.

 

А вот в дне вчерашнем

просто не за что ухватиться,

не знаешь, за какую ниточку потянуть.

 

Тем паче сегодня утром:

твой голос в трубке —

предыханье, скороговорка —

расспрашиваешь, а я теряюсь,

как слепец,

нащупывающий предметы на расстояньи руки...

 

И уже не помню,

когда вернёшься.

 

1 июня 2016

 

 

 

Вдогон Б. С.

 

Исправно и ежечасно,

сразу даже незаметно для глаза

время слизывает людей.

Спохватишься, спросишь про того ли, другого,

и оказывается, их давно уж не существует.

 

Кажется, только-только

кипятился, ковал мировоззренческий климат,

твёрдо знал сторону света,

куда наше опускается солнце,

как раз туда старался нагнуть страну,

а сегодня и след простыл,

и никто не знает адреса,

                                где лежит...

 

Поварскую запер мираж высотки.

У ключа стесалась резьба бородки.

 

Кто теперь мне, тёртому ветерану,

напоследок желчью омоет рану?

 

 

Перстень

 

Полгода минуло.

Зачем-то нашу встречу

жизнь отодвинула.

Нет-нет, я не перечу.

Сквер в майской зелени.

Снабдив своим рассказом,

твой сын мне передал

твой перстенёк с топазом.

Ни грамма пошлого —

сей в меру драгоценный

трофей из прошлого,

твой оклик из вселенной.

 

Хоть вечность целая

прошла, а всё ты близко,

по духу белая

и тоже монархистка.

Ветра летейские

тогда нам, помнишь, пели

про дни злодейские

в вандейской цитадели,

как будто плакали

над спелой ежевикой,

скупясь полакомить

и нас её толикой.

 

Пусть в толще времени,

что с океанской схожа,

родясь из семени,

считай, с царёва ложа,

при погружении,

не потускнев в оправе,

ведь суть в служении,

а не в одной забаве,

вовек не илится,

не взятый водолазом,

как тот ни силится,

твой перстенёк с топазом.

 

 

Титаник

 

Хотя по временам спелёнуты

бывают с возрастом колени

и ржавчиной местами тронуты

початки буйные сирени,

 

я не забыл про потускневшую,

но миловидную в итоге

попутчицу, в окно глядевшую

плацкарта северной дороги,

 

о Спасе с разорённой ризницей

смертельным в куполе проёмом,

к которому не даст приблизиться

союз крапивы с буреломом,

 

про баржи с огоньками тёмные,

шпаны послевоенной нравы,

про лодочные и паромные

медлительные переправы...

 

Речник не в первом поколении,

но по ночам, проснувшись рано

и словно проверяя зрение,

я всматриваюсь в затемнение

окна —

          как в толщу океана.

 

Ведь ненадёжная механика

в груди любого анонима —

пиита, воина, ботаника —

с иллюминацией Титаника

вдруг гаснущей

                    сопоставима.

 

Июнь 2016, Рыбинск

 

 

 

*   *

*

 

В тебе, чей пепел теперь на Волковом,

имперский дух был в ладу с левацким.

На древней фотке ты в блузе шёлковой

с квадратным воротом азиатским.

Доселе та вереница дней

в их совокупности дивной греет

сусеки старой души моей.

И, отцветая, сирень рыжеет.

Вдруг кто-то нам помахал с кормы,

затарахтев перед этим в спины,

покуда двигались мимо мы

каре державинской домовины...

Там белой ночью верны миры

всем не отбрасывающим тени.

 

И на рассвете всегда мокры

бывают пандусы и ступени.

 

 

Последние звёзды

 

Последние звёзды на посветлевшем небе,

словно свежие капли на линзе иллюминатора

в высоком тулове корабля…

Жаль, что лучшее время жизни —

время между волком и соловьём —

мы обычно проводим в спячке,

да ещё нередко приняв на грудь,

и не видим их —

ясных, многообещающих и прощальных.

 

Но покуда катится к ойкумене

хорошо, должно быть, знакомый Ною

океанский вал с бахромой и пеной,

вырастающий за спиною,

нас зовут к себе, заставляя зренье

обострять за слёзною пеленою,

эти малочисленные вкрапленья —

на излёте ночи над головою.

 

 

 

Устюг, 1992

 

                     И. Ю.

 

В давнюю пору

                    местной копеечной авиации,

когда перелёт из Вологды в Устюг

стоил не дороже бутылки,

а снег и бескрайний ельник

подрагивали за иллюминатором

                                     под крылом,

летел и видел:

между нами ничего не угасло.

 

Сердце — к сердцу.

                        Но уже начинали

расползаться, превращаясь в малину

воровскую, родные веси,

как пятно под затылком жертвы.

 

А мои дружбаны по жизни,

братья по лирическому подполью

принимали за свежий — воздух,

прослоённый враждой и кровью.

 

...Встретились и сидим на кухне

за достойной трапезой небогачки,

я ещё и шкаликом старки,

 

вспоминая первые встречи

у лазоревых в проплешинах фресок,

слыша благовест Прокопьевской церкви.

 

2 июля 2016

 

 

На закате

 

Прежде, от нашествий оберегая,

ухом прикладывались к земле.

 

Вот и мы сумерничаем, родная,

в красноватой, с древним оттенком мгле

 

посейчас не гаснущего заката.

Глянец неба гладок без бороны.

 

И пятно светила ещё пернато,

словно взмыл сигнальный огонь куда-то

вдаль — с изборской выщербленной стены.

 

Сентябрь, 2016

 

 

*   *

*

 

Ветви старой яблони плодоносят,

а на соседних — седой лишай.

Какой будет эта осень,

сама решай.

Давай поверим её посулам,

хитросплетеньям тернистых дуг,

покуда ветер внезапным гулом

не переполнил окрестность вдруг.

 

Зимою космос зазывней станет

свои пространства приоткрывать.

А мы, лесковские соборяне,

всё беспокойнее будем спать.

Как будто вызнать взялись пароли

в преддверье первого мартобря

у террористов «Земли и воли»

и так спасти своего Царя.

 

При этом даже не представляя,

как нам дойти на заре скупой,

вскользь по льду реку пересекая

с уже завьюженною тропой,

туда — где сделает так Создатель,

чтоб стало многое по плечу,

чтоб ставил бывший бомбометатель

в своём приходе за нас свечу.

 

Сентябрь, 2016

 

 

Ледяной дождь

 

О чём бы мне ни накуковали,

я честно думал, что доживу

остаток жизни без аномалий

ни в предрассветье, ни наяву.

И сберегу от всех в секрете

сквозь непромытые линзы слёз

при малосильном ноябрьском свете,

когда затих набежавший ветер,

разлёт и свежесть твоих волос.

 

Но вдруг недавно прошли впервые

в глухих уездах дожди у нас,

не настоящие — ледяные.

Так что же это, подстава, сглаз?

И блёстко оледенились мрежи

ракит Тарусы и Вереи.

Лишай запущенных яблонь, бреши

небес, кажись, остаются те же,

что и когда-то...

                      Но не мои.

 

1 декабря 2016

 

 

 

Иерусалимские миражи

 

До янтарного глянца

отшлифованные подошвами

                             несметных паломников

мостовые иерусалимских пассажей.

 

Дуплистые оливы на взгорьях

умножаются от вибрации зноя

и контрастно серебрятся в предгрозье.

 

И свои вещдоки, свои святыни

здесь в невидимых ризницах берегутся:

 

тёмный пот,

уксусный дух кислотный,

кровавые слёзы,

 

ток ключей ледяных, глубинных,

выхода не ищущих на поверхность.

Версия для печати