Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2016, 5

Что ты знаешь о любви

рассказ

Шаинян Карина Сергеевна родилась в Грозном, детство провела на севере Сахалина. Окончила факультет психологии МГУ. Работала школьным психологом, журналистом, редактором, инструктором в конных походах. Автор книг «Жизнь чудовищ» (в соавторстве) (М., 2009), «Долгий путь на Бимини» (М., 2010), «Че Гевара»  (М., 2011), «Западня» (М., 2013), «Игра» (М., 2013) и нескольких десятков рассказов. Живет в Москве. В «Новом мире» печатается впервые.

 

 

 

Когда Лешка поднялся на сопку, поземка уже превратилась в настоящий буран; ветер, злобно завывая, отвешивал тяжелые ледяные оплеухи, и Лешка привычно вжимал голову в плечи. В горле бился болезненный ком, предвещающий ангину: весь подъем дышать получалось только ртом. От холода нос намертво забило, из него текло, и приходилось вытирать рукавом противную соленую корку, намерзавшую над губой. Лешку почти сдувало с лысой вершины, где росла единственная кривая лиственница; но этот же ветер смел с каменистой почвы снег, и можно было, не опасаясь тут же провалиться по пояс, снять слишком длинные, взятые на вырост лыжи.

А еще буран надежно скрывал от случайного взгляда из долины. И без того тщедушный и неприметный, сейчас Лешка казался и вовсе чем-то несущественным — не живой мальчик, а бессмысленное темное пятно, мелькающее сквозь пургу. Может, бревно, может, пятно мазута, а может, и вовсе ничто, дырка в ткани холодного пространства. Лешке это подходило.

В хорошую погоду небольшая долина, изъязвленная нефтяными скважинами, была видна с сопки как на ладони. Но сейчас снежные заряды то и дело полностью скрывали буровые из виду, словно чья-то нервная рука теребила многослойный тюль. Лишь на секунды становилась видна заваленная сугробами чаша между сопками и вдоль нее — ровный строй нефтяных качалок, похожих на неуклюжих головастых динозавров, связанных черной веревкой дороги. Казалось, они идут куда-то, неторопливо и неотвратимо, как само время, что превратило их кровь в нефть. Идут и качают головами: как жаль, как жаль, как жаль. И вот их снова задергивает серая снежная пелена.

Но Лешке не нужно было видеть — он и так знал нужное направление. Он вытащил из рюкзака части Машины и присел на корточки. Свежие рубцы на ягодицах натянулись,

(скажи спасибо что я снял пряжку щенок)

заставив болезненно зашипеть. Пришлось повозиться, но в конце концов Машина встала прочно и надежно; ее раструб смотрел строго на буровую. Лешка стащил варежки, чтобы подкрутить винты. Руки на ветру мгновенно заледенели и потеряли чувствительность, но движения были привычные, много раз отрепетированные дома, и Лешка справился быстро. Снова посмотрел на качалки. Где-то там сейчас вкалывал его отец, погребенный в сплетении труб и рычагов, перепачканный нефтью, за самой грязной работой. Потому что

(для вас с матерью из шкуры вон лезу хоть бы спасибо сказал)

чистую и интересную эти халявщики подгребли под себя. Но Лешка все исправит. Очень скоро эти гады превратятся в обычных людей — только, в отличие от честных буровиков вроде папы,

(что ты знаешь о любви козявка)

в людей совершенно бесполезных. Ведь работать они не умеют. Умеют только руками помахивать да языками чесать… Очень скоро. Для начала — на папиной буровой, а потом, может… Так далеко Лешка не заглядывал. Для начала — на папиной буровой.

Он придумал Машину для себя. Только для себя, ничего такого. Но это было давно. До теста. До…

(неси ремень быстро)

До всего.

Оставалось последнее. Лешка вытащил из кармана складной нож. Сталь была такой холодной, что пальцы липли к лезвию. Он уже примерился резануть по ладони, но в последний момент передумал и, ежась, задрал толстый рукав. Порез на ладони заметят, а так рану можно будет прятать под свитерами и рубашками — так же, как он прячет первую. Лешка глубоко вздохнул. Безнадежно, мелькнула паническая мысль. Ничего не получится — слишком большое расстояние, слишком много людей. Просто разбери Машину и уйди, не позорься. Ничего у тебя не выйдет, и выйти не может.

А что, если получится, а? что, если Машина все-таки сработает?

(угробить меня хочешь гаденыш)

Ты хоть знаешь, как она работает? Да, твердо ответил себе Лешка. Превращает в обычных людей, и плевать мне, как именно.

Не думая больше, он полоснул ножом по руке и занес ее над Машиной. Черная, как нефть, дымящаяся на морозе кровь медленно закапала на сплетение проводов. Чтобы не видеть этого, он снова стал смотреть на долину. Вой ветра почти заглушал шипение крови на раскалившейся проволоке, порывами донося запах горячего железа и горелой пластмассы. Но больше ничего не происходило, и качалки-динозавры все шли и шли сквозь буран чинной чередой, шли бесконечной, неумолимой цепью, вгоняя в транс.

А потом в мире что-то сдвинулось, и первый динозавр остановился и поднял голову, озираясь.

Машина сработала.

 

В двери громко заскрежетал ключ. Взвыл сквозняк, неся запахи тающего на обуви снега. Холод лизнул босые ноги. Лешка поежился и торопливо шепнул:

— Все, пока, папка с вахты пришел.

— А по математике… — жалобно прохрипели на том конце провода. Лешка положил трубку. Он постарался сделать это как можно аккуратнее, но телефон все равно предательски звякнул.

Лешка быстро огляделся: на столе открытый учебник и тетради, кровать аккуратно заправлена, никаких кружек с чаем или, не дай бог, крошек. Портрет деда, который Лешка все время задевал плечом, висит идеально ровно, и дед смотрит прямо на внука, испытующе и с легким отвращением. Как будто знает… Лешка похолодел: полуразобранная Машина стояла прямо посреди комнаты и из ее электрических потрохов предательски торчал отцовский паяльник. Теряя драгоценные секунды, Лешка задвинул ее ногой под кровать. Совру, что задали, подумал он. За инструменты все равно влетит, но хотя бы не придется объяснять…

Он осторожно вышел в коридор. Отец тяжело ворочался у дверей, огромный и неуклюжий в своем толстом тулупе, валенках, шапке-ушанке. Лицо все еще закутывал шарф, и из слоев шерсти и меха торчал только кривой переломанный нос, малиновый с мороза. Снег лежал на плечах отца ровными пластами, и на мгновение Лешка задохнулся от ужаса: в который раз показалось, что это не папа, а мертвяк с синим замерзшим лицом. Злобный, разъедаемый ненавистью мертвяк, давно влезший в шкуру отца, неподвижный, опухший мертвяк, которого Лешка видел уже не раз, хоть тот и прятался. Под вонью сивухи скрывались запахи гнили и нефти, черной, холодной и маслянистой. Пол под ногами качнулся; Лешка с усилием вдохнул, и морок развеялся. В ноздри ударило почти зримое облачко родного, привычного духа курева, железа, въевшегося в кожу машинного масла, несвежих после смены носков.

Лешка слегка перевел дыхание и шевельнулся.

— Болтаешь? — спросил отец, разоблачаясь. — Папку встретить неохота? А ну иди сюда… — Он широко расставил руки.

Лешка деревянно обхватил отца за поясницу. Уткнулся лицом в колючий свитер, вкусно пахнущий потом и соляркой. Все было хорошо. Сегодня — все будет хорошо… Шерстинки свитера почти касались глазного яблока, вокруг них дрожали радуги, и в этом мутном ореоле плавала, будто отделенная от всего, дверная ручка с висящим на ней

(скажи спасибо что я снял пряжку)

ремнем, широким, светло-коричневой кожи, с потертостью там, где раньше крепилась пряжка, и двумя темными пятнами

(смотри до чего ты меня довел гаденыш)

по краю. Лешка моргнул, и ремень расплылся в бледном сиянии. Горячая жесткая ладонь взъерошила волосы; отец похлопал Лешку по спине, отстранил легким толчком:

— Ну, развел телячьи нежности. Что делаешь, двоечник?

— Уроки учу, — пробормотал Лешка.

— Уроки — это правильно, старайся, нам с мамкой… А что там за секретные переговоры?

— Миха болеет, звонил спросить, что за... — Лешка осекся, но было уже поздно.

— Это который Миха? Способный ваш, что ли? Что ж он сам не узнал?

— Ангина у него… — прошептал Лешка.

— Раз такой способный, мог сам узнать, способностями своими, а не одноклассников отвлекать… — Отец оттолкнул Лешку и принялся стягивать потемневшие от растаявшего снега валенки. — Смотри мне… У нас в семье халявщиков нет и не будет, ясно тебе?

Он тяжело протопал на кухню. Лешка покосился в комнату — не торчит ли из-под кровати Машина — и покорно потащился следом. Отец тяжело опустился на табурет, потер ладонями лицо.

— Устал я, — сказал он. — Бездельники эти… им бы только руками помахивать да языками чесать, чистоплюям. Вон, вчера говорю этому: в третьей скважине давление опять падает, может, пошевелишь уже булками, э? Колдани маленько, чего тебе стоит, у нас план горит, всей бригаде премию срежут! А он, с-с-с… сволочь, юлит все, чистенький такой: ах, ах, этот пласт недавно стимулировали, сами понимаете, усердствовать нельзя, так и до прорыва доиграться можно… А я им: так на то вы и специалист, чтобы…

Лешка поежился и, спрятав руки за спину, скрутил пальцы в дули — так, на всякий случай. Так учили: «…при ударе закрыть глаза, принять защитную позу, сохранять спокойствие. Ожидать помощи специалистов». Не поможет, конечно. Ничего страшнее прорыва быть не может. Прорыв — это когда разрушается сама основа мира и не знаешь, что реально, а что — нет. Вода оборачивается ядом, земля хватает за ноги, а по улицам ходят голодные мертвецы. Ты можешь превратиться в мышь или стать оболочкой для злого духа…

А отец изливался, заводясь все сильнее:

— Еще и прикалывается, падла… Мол, не стоит часто тревожить души уважаемых динозавров. И все хихикает, а сам в костюмчике, чаек перед ним с лимоном, у бездельника… Вот, говорит, начальство прикажет — тогда встряхнем, а так — извините… Взять бы гада за шкиряк да носом в землю! — Отец грохнул кулаком по столу, и ложка в любимой маминой кружке с маками жалобно звякнула. — Мало их мне на работе, еще и домой названивают…

Вот сволочь Миха, по морде бы ему дать, способному, подумал Лешка. Подставил со своей математикой… Все они гады.

— Мы руками работаем, вот этими, ясно? — Отец развернул задубелые ладони. На линии жизни темнело коричневатое маслянистое пятно. —  У нас в семье халявщиков нет! Смотри, наберешься от этого, шкуру спущу!

Лешка помотал головой.

— Ты ж знаешь, па, я не халявщик, — еле слышно выговорил он.

(нет я знаю ты тоже из этих не смей мне врать лживый засранец неси ремень)

— Михе своему скажи, чтоб не названивал, нечего.

Лешка заторможенно кивнул; отец решительным жестом развернул газету и скрылся за ней. Кажется, пронесло на этот раз. Страх слегка отступил, и Лешку затрясло от ярости. Если бы этих гадов-чистоплюев не было, отец приходил бы домой в нормальном настроении. Если бы Мишка не названивал… если бы… если бы им с отцом не мешали. Лешка старается изо всех сил, из шкуры вон лезет — а что толку, если любой чудак на букву эм может все испортить?

— Вот же гады, — пробормотал отец. — Что творят! Порчу б на них наслать, на козлов…

— Сволочи! — поддакнул Лешка, но все зря: из-за газеты донеслось только раздраженное хмыканье. Он тихонько вздохнул.

— Мать твоя где? — спросил отец, не отрываясь от статьи.

— На работе.

— Чаю мне налей…

 

К счастью, Миха перезвонил, когда отец был в душе — Лешка слышал шум воды и громовое фырканье.

— Так что по математике задали? — прохрипел он.

— Слышь, Миха, у меня папка ругается. Ты лучше не звони больше.

— Ладно… — недоуменно просипел тот. — Так что…

— Ты не понял, что ли? Батя щас опять орать будет. И вообще, чего ты сам не узнаешь, ну, как вы там умеете? Слабо, что ли?

— Ты дурак? Нельзя же…

— Сыкло ты.

— Сам такой. Ну, Леха, ты мне друг или портянка?

— Да что ты прицепился? — сдавленным фальцетом взвыл Лешка и тут же перешел обратно на шепот: — Все равно ты в следующем году в спецкласс уйдешь, это все знают…

— Ну и что? И вообще, ты, может, тоже уйдешь, — возразил Миха. — Теста ведь еще не было, ты ж не знаешь…

— Что?! — пискнул Лешка и покосился на Машину. На шее испуганно забилась жилка. — И вообще, хватит уже. Тебе хорошо, а у меня папка орет…

— Да иди ты со своим папкой.

Лешка послушал короткие гудки и бросил трубку. Будто в ответ, в ванной затихла вода; послышались шумные вздохи и монотонное гудение — отец напевал что-то, вытираясь. Похоже, настроение у него наладилось.

Лешка сжал зубы и раскрыл тетрадь по математике. В носу щипало, и сдавленное горло болело — как будто это у него, а не у Михи была ангина.

У меня есть Машина, подумал Лешка, бессмысленно пялясь на страницу. Машина… До теста осталось два дня. Надо решаться.

И он впервые подумал о том, что черный и блестящий, как нефть, раструб из глянцевого скользкого картона можно обратить не только на себя.

 

Накануне их предупредили: кто опоздает — допущен не будет.  К самому важному в жизни событию надо относиться ответственно. Девять — число силы, рубеж: до него все — дети, а после… Вслух этого, конечно, не говорили, и учителя твердили, как заведенные, какие прекрасные профессии можно освоить без всяких способностей, но все знали. Лешка знал — потому что знал его отец. Мир делится на чистоплюев, которые катаются как сыр в масле, и честных работяг, которые мучительно тянут лямку, и это — несправедливо. Но если уж приходится выбирать…

Лешка не торопился. Просто не пойти он не мог: у отца была пересменка и сейчас он слонялся по квартире, держась за сердце и приволакивая ноги. В такие утра он бывал хуже, чем пьяный: на дне глаз, накануне налитых бессмысленной злобой, плескался ужас, как будто отец догадывался о мертвяке. Совершенно невыносимо было видеть эти глаза. Даже подумать было страшно о том, чтобы остаться дома. А просто прогулять — позвонят родителям, и, опять же… Лешка посмотрел на часы: ага, тест уже пять минут как начался. Маловато.

Он замедлил шаги, усилием воли заставляя себя не спешить: под утро ударил мороз и Лешка едва чувствовал пальцы на ногах. Вчера… вчера было так же. Он сидел и смотрел в черное нутро Машины, и — ничего не происходило. Ничего. Лешка прислушивался к себе, ища изменения, но чувствовал лишь покалывание в отсиженных ногах. Вязкая тишина была, как скважинами, источена множеством мелких звуков. В верхней по диагонали квартире цокала когтями по паркету болонка. В нижней девочка-первоклашка, имени которой Лешка даже не знал — вот еще, — дважды сыграла на пианино гамму, сбивчиво, одним пальцем, а потом крышка инструмента захлопнулась, и по пятиэтажному дому еще долго бродил угасающий звон. За стенкой храпел сосед-пенсионер. Кто-то кашлял — кажется, вообще в соседнем подъезде. Из-под двери несло холодом. От перегретой Машины — жаром. И — ничего не происходило. Ничего.

Холод уже пробрался под пальто, высасывая силы. Собственное тело казалось Лешке легким и прозрачным, как лед. Пришло в голову, что это тоже выход: просто дать морозу сделать свое дело. Лешка представил, как стоит на узкой тропинке, протоптанной в заваливших школьный стадион сугробах, — твердый и звонкий, как только что принесенная в дом новогодняя елка. Но все-таки недостаточно твердый — вот подлетает ворона и, хрипло каркнув, погружает стальной клюв в живот, а он все стоит, и снег лежит на плечах ровными пластами, так же, как лежал на папином тулупе… да ведь кто-нибудь обязательно стукнет папе... Лешка увидел, как отец гонит его домой, понукая тычками в шею, у всех на виду, и ему захотелось сжаться в комок, чтобы никто не мог увидеть его лица — и самому никого не увидеть. Все узнают, что он натворил и что будет дальше. Ремень

(ты что еще выдумал щенок)

со свистом обовьется вокруг обледенелого бедра, и сначала Лешка ничего не почувствует, вообще ничего, кроме обжигающего холода, кожа будто онемеет, а потом придет боль и вместе с ней — крик, и отец занесет руку для следующего

(совсем обнаглел издеваться над отцом а ну заткнись)

удара.

Лешка, корчась от едкого, как щелочь, стыда, потер занемевший нос варежкой и нога за ногу поплелся дальше. Еще минуты три — тогда уж точно не пустят, и до весны проблема решится. Весной будет второй тест — для тех, кто болел или еще почему-то пропустил. Три месяца — целая вечность, за это время Лешка что-нибудь обязательно придумает. Зря он надеялся на Машину. Глупо было воображать, что он сможет сделать

(думаешь ты здесь самый умный)

такую сложную штуку.

Заснеженный школьный двор, залитый сереньким утренним светом, был пуст — только стоял у ворот неприметный автобус. Наверное, из-за теста, подумал Лешка: мало ли… Он сунулся было к главному входу и остановился: тест проходил в малом крыле, спецкорпусе. Лешка еще ни разу там не был — не пускали, да не очень-то и хотелось. Он с ненавистью посмотрел на сияющие чистотой окна. Никогда он туда не перейдет. Не будет он учиться с этими чистоплюями. Гады они все и халявщики.

Лешка решил постоять еще минутку — чтобы уж точно не пустили — и вздрогнул, заметив движение у стены главного корпуса. Под окном учительской, сжимая у горла воротник пиджака, скорчился на морозе длинный рыжий старшеклассник в пальто нараспашку. Нос его уже успел полиловеть. Уши пылали от напряжения.

Старшеклассник вдруг выпрямился и отпрянул. Почти сразу же заскрипела дверь главного входа, и Лешка обреченно замер, уже видя мысленным взором, как на крыльцо выдвигается монументальная фигура завуча. Но вместо этого в дверях показались двое в форме. Между ними шел бледный до синевы Сережка Юрин из десятого «А», известный на всю школу хулиган и отличник. Следом, нервно потирая руки, бежал директор. Лешка шагнул было назад, но тут же понял, что начальству сейчас не до него.

— Что случилось? — робко спросил он у старшеклассника, который, отступив от своего наблюдательного поста, с преувеличенным вниманием рассматривал какую-то точку за горизонтом. Тот покосился на автобус — Сергея уже усаживали; лицо директора, крутившегося рядом, походило на смятую пыльную тряпку. Рыжий возбужденно взмахнул красными, покрытыми цыпками руками и тихо затараторил:

— Да говорил я ему — плюнь ты на эту фифу, мало ли телок в школе, и посимпатичнее есть, тебе любая… ну, это. Нееет, влюбился он, понимаешь. А она — ни в какую. Ну он и заплатил Борьке, тому, кривому, из десятого «М». За приворот. Борьку еще вчера того. Неправомерное применение в личных целях, статья…

— Во дурак… — изумился Лешка. — Из-за девчонки…

Старшеклассник, очнувшись, окинул его взглядом и скривил веснушчатую физиономию.

— Что ты знаешь о любви, козявка, — с добродушным презрением процедил он, но внезапно пригнулся и, как нашкодивший кот, метнулся к дверям.

— Кононов! — прогремел голос завуча, и Лешка втянул голову в плечи. — Да как же ты умудрился опоздать?!

— Я… я погреться заходил, в магазин, — выпалил Лешка — Меня теперь не пустят, да?

— А ну бегом…

 

Класс в малом корпусе ничем не отличался от обычного, разве что казался просторнее: большую часть парт из него вынесли. Лешка почувствовал укол разочарования. Он сам не знал, чего ожидал — то ли какого-то особого шика, то ли сверкающих, загадочных артефактов в шкафу, — но увидел только портреты на стенах, ничем не отличимые от портретов писателей в классе русского языка. Даже физиономии у них были одинаковые — серьезные до оскомины и большей частью бородатые. За тремя столами под доской (тоже самой обыкновенной) сидели учителя. У одной из училок, блеклой, будто застиранной, глаза были красные и заплаканные. Наверное, класснуха этого Борьки, догадался Лешка.

Среди учительниц возвышался толстый дядька с красным круглым лицом и носом-кнопкой. Он казался смутно знакомым — будто Лешка видел его однажды, давным-давно. Но память подсовывала только ряд шкафчиков с нарисованными фруктами. На Лешкиной дверце — пухлая бледная груша; рядом с ручкой — царапина, похожая на летящую птицу. «А теперь, дети, кто сумеет сделать этот кубик красным, тот получит конфетку…»  У дядьки — целый пакет «Мишек на севере»; рот Лешки наполняется слюной, он почти чувствует восхитительный вкус шоколада. В голове жужжит от напряжения, как будто туда засунули трансформатор. «Ну-ка, Лешенька, попробуй позвать гномика. Постарайся». Еще одна конфета. И еще одна. Незнакомый дядька сияет, как масленый блин.

Лешка сидит за столиком спиной к двери и смотрит в темное окно. Пахнет хлоркой и молочным супом. Последняя конфета жжет карман. Каждый раз, как дверь в группу открывается, пенка в Лешкиной тарелке морщится от сквозняка. Он не оборачивается. Если не оглядываться, тот, кто открыл дверь, может оказаться наконец мамой.

Вечность спустя так и происходит.

Еще одну вечность спустя Лешка протягивает конфету отцу. На голубой обертке проступили жирные пятна, аккуратный брусок превратился в бесформенный ком, но Лешка изнемогает от гордости. Тяжелая рука обрушивается на затылок, обрывая сбивчивый восторженный рассказ, и «Мишка на севере» падает

(а ну быстро убери намусорил)

на пол.

— Кононов, спустись с небес на землю, — недовольно окликнула завуч, и Лешка вздрогнул, очнувшись.

— Кононов Алексей... — Толстый дядька радостно потер руки, будто предвкушая что-то приятное. — Как же, помню, помню... Ну, приступим.

«Я придумал Машину, — подумал Лешка, с отчаянной наглостью глядя толстому в глаза, — теперь вы меня не приберете». Он думал о Машине упорно, будто творил заклинания, и они сработали: на красной роже все явственнее проступали — разочарование, недоумение, а потом — веселый, злой интерес. Маленькие светлые глаза цепко щурились, и от этого взгляда у Лешки зудел лоб. Толстяк азартно сыпал одно задание за другим, кивал с видом заговорщика, когда Лешка снова проваливался, и выдавал новую задачу. «У меня есть Машина, — думал Лешка, — а ваши тесты — чушь собачья».

— Сергей Иванович, — взмолилась наконец завуч, показывая глазами на часы, и толстяк разочарованно откинулся на спинку стула.

— Что ж… — пробормотал он. — Зря.

Лешка молча пожал плечами.

 

Утренний мороз сменился крупным, пушистым, почти теплым снегом, и Лешка шел не спеша, то и дело поддаваясь искушению высунуть язык, чтобы поймать снежинку. «Вот и все, — билось в голове, — вот и все, вот и все». В портфеле лежала официальная бумага с кучей граф, подписей и печатей, но самый главный штамп был огромным, четким и красным, как кровь. «Специальные способности отсутствуют». Нет у него способностей, полный ноль. Получилось. Получилось. Ликования не было — только болезненно-приятное чувство опустошенности, будто Лешка наматывал круги по школьному стадиону под окрики тренера, пробежал целых десять километров, а теперь наконец остановился и знает, что бежать больше не придется. В их семье нет и не будет халявщиков, и бумажка в портфеле подтверждала это на все сто.

Надо будет разобрать Машину, думал Лешка, а то засекут еще — объясняй. Теперь

(он хороший)

отец будет меньше злиться. Лешка доказал, что он свой. Полный, абсолютный магический ноль. Никакой не халявщик.

Мама была уже дома — жарила рыбу. По квартире неслись вкусные запахи, и Лешка почувствовал, как сводит от голода желудок. Наконец-то они поужинают все вместе. И отец будет улыбаться, подшучивать над Лешкой и класть ладонь маме на коленку.

Лешка вымыл руки, вошел на кухню, сдерживая торжествующую улыбку. Мама бросила на него быстрый, какой-то испуганный взгляд и отвернулась к плите. Отец читал; зная по опыту, что открывать рот в такие моменты не стоит, Лешка тихо присел на табуретку, ругая себя. Мог бы сразу нырнуть в комнату — отсиделся бы, пока не позовут ужинать. А теперь и не уйти.

— Здороваться тебя в школе не научили, — не отрываясь от газеты, заметил отец.

В горле мгновенно пересохло; Лешка неловко дернул головой, но промолчал. Все шло как-то не так.

Отец отложил чтиво и включил радио. Треск помех заглушил шипение рыбы на сковороде; отец, ворча, принялся вертеть ручки настройки. «…достижения, — просипело радио. — По предварительным данным, спецспособности выявлены у двадцати трех процентов школьников нашего района, что на полтора процента…» Отец раздраженно выкрутил звук до нуля.

— Мог бы рассказать родителям, как прошло, — сказал он, по-прежнему не глядя на Лешку. — Чего отмалчиваешься?

Лешка старательно состроил покаянное лицо (не сдал — это нехорошо, ну, официально ведь — нехорошо) и тихо выдавил:

— Завалил.

В глазах отца что-то мелькнуло — удовлетворение? нежность? сочувствие? — и тут же исчезло, будто захлопнулась стальная заслонка в просвете трубы. Мама шумно вдохнула; ее плечи поднялись, будто она пыталась спрятаться.

— Завалил? — тихо повторил отец.

Лешка кивнул и несмело улыбнулся.

— Ты говоришь мне, что завалил основной тест, да еще и лыбишься при этом? Ты, видно, очень доволен, что мне теперь до смерти придется вкалывать на буровой, а ты будешь сидеть у меня на шее?

— Я… — прошептал Лешка, одолевая страшную боль в пережавшемся горле, — я не… Что?!

— Ты знаешь, о чем я. — Отец несколько секунд буравил Лешку взглядом, а потом отвернулся и взял газету. — Не думал, что ты нас настолько ненавидишь. Я, конечно, знал… От тебя ни слова, ни улыбки не дождешься, и от рук ты шарахаться начал, еще когда пешком под стол ходил…  Я думал — ладно, ну, не любит меня сын, не всем дано, переживу. Но не знал, что ты на такое способен…

Главное — не плакать, сказал себе Лешка, не плакать, иначе будет хуже. Он молча соскользнул с табуретки. Ремень висел где обычно — на дверной ручке, все такой же потертый, отполированный там, где его сжимали отцовские руки, с двумя темными

(сам виноват смотри что натворил)

пятнами по краю. Прикасаться к нему не хотелось, и Лешка ухватил его двумя пальцами. Кожа казалось какой-то скользкой, и Лешка подумал, что не донесет его до кухни — уронит. Но он донес — и молча протянул отцу.

— Что это? — безразлично спросил тот.

— Ремень, — прошептал Лешка, уже понимая, что случилось что-то страшное, что привычный ужас остался позади и его несет в глубины нового, еще неизведанного кошмара.

— Убери это, бездарь, — все так же бесцветно проговорил отец и потер сломанный нос. —Ты мне не сын больше.

 

В мире что-то сдвинулось, незримая рука отдернула занавеску бурана, и динозавр, годами думавший, что он — нефтяная качалка, остановил свой вечный ход и поднял голову, озираясь.

Машина все-таки сработала. Лешка громко всхлипнул, задохнулся ледяным воздухом и, захлебываясь соплями, с размаху опустился на мерзлую землю. У него получилось. А самое клевое то, что они даже не замечали этого. Им казалось, что ничего не происходит. Но сила уходила из их рук и слов, и потоки энергии, что гнали нефть из-под земли, становились неуправляемыми, и

(при магическом ударе закрыть глаза принять защитную позу сохранять спокойствие ожидать помощи специалистов)

их больше некому было контролировать.

Динозавр посмотрел на сопку. Он был мертвый. Он был мертвый очень давно, его морду покрывала блестящая черная пленка, и гниющая плоть стекала с костей. Лешка снова всхлипнул. Несколько бесконечных секунд они с динозавром смотрели друг на друга, а потом взвыла сирена, и в мире не осталось места ни для чего, кроме ее оглушительного, все заполняющего рева. Мертвый динозавр шагнул прочь из колонны, к которой был привязан навеки, и обрушился на вагончик, расплескиваясь черной, удушающей жидкостью. Другой ударил хвостом — и опора ЛЭП, празднично разбрасывая синие искры, начала крениться на ладный кубик здания администрации. А сирена все ревела; от этого рева зудели кости и лезли из орбит глаза, и казалось, что буровая рушится беззвучно, как в немом кино. Лешка чувствовал запах разложения. Его зрение невозможно обострилось; из черной, наполненной нефтью ямы там, где еще недавно стоял вагончик рабочих, высунулась и тут же исчезла чья-то белая до синевы рука, и тогда Лешка, не слыша себя, впервые за многие годы разрыдался в голос.

Теперь он мог вернуться

(не знал что ты меня так ненавидишь)

домой. Разобрать Машину, превратив ее в невинную груду радиодеталей. Отнести на помойку ремень. Или сжечь его. Или порезать на кусочки, бросить в унитаз и сходить сверху по-большому.

А потом будет темное утро, тоскливый вой бурана, от которого дребезжат стекла, и Лешка с мамой станут слушать радио — не отменят ли уроки, и их, конечно, отменят, объявят штормовое предупреждение. А потом позвонит Миха и по секрету скажет, что никакой это не шторм, а выброс на буровой, его предки в курсе — как будто кто-то еще не догадался, ха! Скажет, что там, конечно, все разворотило и до города долетело, но мертвяков остановили на полпути, так что ничего страшного. Мама не пойдет на работу, и они сядут рядом и станут смотреть, как за окном мечутся снежные тени, похожие на динозавров, и мама, конечно, поплачет,

(развела нюни заткнись сын смотрит)

но совсем чуть-чуть. Лешка откуда-то знал, что плакать она будет совсем недолго. И — Лешка вдруг заржал, как сумасшедший, и пнул дурацкую, глупую, не нужную больше Машину — он отыщет толстого дядьку и выпросит у него разрешение на пересдачу, потому что его идиотская Машина не делала обычных людей — она всего лишь на несколько дней блокировала способности, и сейчас…

Человек не смог бы увидеть тени миллиарды лет как издохших динозавров, вселившиеся в качалки.

Сирена захлебнулась и смолкла. Лешка высморкался, вытер изгаженную руку о землю, царапая пальцы ледяными комьями глины, и, все еще всхлипывая, заковылял вниз. Голова его была легкой и пустой, как наполненный гелием воздушный шар.

 

— Мальчик…

Мужик в форменной куртке вывалился из чудом уцелевшего вагончика прямо на Лешку, и тот шарахнулся, сдавленно вскрикнув. Здесь, внизу, тоже был буран — но черный. Где-то на краю долины полыхала нефть, ветер нес клубы жирного дыма, воняющего мертвечиной. Но запах разложения был не самым страшным: от заблеванного Лешкиного воротника воняло хуже; несколько минут назад он выбросил куртку, но это не помогло. Во рту стоял вкус желчи. Мертвяк был хилый и разлился маслянистой лужей от прикосновения, но того, что Лешка успел увидеть, хватило. Чувствуя, как от одного воспоминания желудок снова скручивают спазмы, он ткнул пальцами мужика, но тот не рассыпался. Давя подступающую панику, Лешка скрутил фигу, и тут мужик ухватил его за рукав.

— Мальчик, как ты сюда… а, не важно, потом. Сам бог тебя послал, сейчас мы это…

Лешка досадливо вырвался из его хватки и нервно огляделся. Отец где-то рядом. Лешка чувствовал его. Чуял. Его челюсть ходила ходуном от ужаса, волосы стояли дыбом, но он чуял, что отец здесь, и Лешка должен был… Если только он еще жив — Лешка сумеет его вытащить. Сумеет. Он дернулся вперед, но железные пальцы вцепились в его плечо.

— Повторяй за мной, быстро… не понимаю… у всех разом… ты должен справиться, мальчик, у тебя получится, повторяй: тхедол сонсгоод…

— Тхедол… — Слова застряли у Лешки в глотке.

Из снега и дыма выступила, пошатываясь, кряжистая фигура. Руки болтались, как у огромной обезьяны, в маленьких глазах застыла ненависть. Кончик переломанного носа шевелился, будто принюхиваясь к блестящей черной жидкости, сочащейся из пор. Редкие волосы слиплись в чешую. Челюсти были челюстями тиранозавра.

— Не обращай внимания, он уже… повторяй! — крикнул мужик в форме.

— Тхе…

Белые и твердые, как вареные яйца, глаза с кошмарным плеском повернулись к магу, и по лицу отца прошла легкая судорога отвращения. Лешка сложил руки на груди и выпятил челюсть. Чистоплюй. Привык командовать. Вон рожу нефтью перемазал — небось не нравится.

— Да я хоть уповторяюсь, не поможет, — процедил он, глядя в глаза отцу… или тому, что от него осталось. За отцовской спиной маячили тени мертвых динозавров.

— Прекрати придуриваться! — фальцетом крикнул мужик. — Я вижу, кто ты, мальчик. Повторяй! Это остановит… Здесь еще остались живые, им еще можно… что ты за человек такой… — в его голосе послышались слезы, и Лешку укололо удивление, ощущение страшной, непоправимой неправильности, — мелькнуло и вылетело из головы, унесенное черным жирным ветром. — Повторяй, я приказываю! — крикнул маг. — Тхедол…

(не знал что ты меня так ненавидишь)

— У нас в семье халявщиков нет, — проговорил Лешка, не чувствуя губ, стряхнул с себя мгновенно ослабевшую руку мага и шагнул вперед.

Отец прижал его к обтянутому свитером животу. От колючей шерсти несло застоялым табачным дымом и мертвыми зверьми. Шерстинки вонзились в глазные яблоки, вокруг них задрожали маленькие радуги слез, и Лешка с силой обхватил отца за поясницу.

(мертвые динозавры ремень пахнет нефтью как сильно пахнет нефтью ключ в замке он пришел спрятать Машину у нас халявщиков не будет)

(мальчик повторяй тхедол сонсгоод повторяй повторяй повторяй)

(что ты знаешь о любви козявка)

Отцовские руки ласково обхватили его голову.

— Тхедол сонсго…

В Лешкиной шее хрустнуло. Что-то сдвинулось, разрывая ткань реальности, и мир закончился.

 

 

Версия для печати