Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2016, 4

Точка невозврата

стихи

 

Дмитриев Виталий Владимирович  родился в 1950 году в Ленинграде. Окончил факультет журналистики ЛГУ в 1977 году. Автор нескольких поэтических книг. Живет в Санкт-Петербурге.

 

 

 

 

 

*   *

  *

 

                                                    Д. Г.

 

Этот мальчик с детства отразился

в зеркалах блокадного трюмо.

Ничего он в жизни не добился,

потому что всё пришло само.

 

Жизнь вела тропинкой через поле,

чуть не зацепив лесоповал.

Всё пришло само — покой и воля,

даже то, о чём и не мечтал.

 

Полная иллюзия свободы.

Рядом, только руку протяни —

тёмные спрессованные годы,

светлые растянутые дни.

 

 

 

*   *

  *

 

Жизнь даже не прошла, а пролетела,

крылом задела, но не в этом суть.

Писалось много, а теперь чуть-чуть.

Но я подозреваю, в чём тут дело.

Мне прошлое мусолить надоело.

Мне в будущее страшно заглянуть.

 

 

 

 

 

*   *

  *

 

Бахыту Кенжееву в ответ на подарок

электронной книги-читалки

 

Вот и всё. Спасибо за подарок —

полную свободу без границ,

письма без конвертов и без марок,

книги без обложек и страниц.

Человек забыл откуда родом

и стоит у жизни на краю.

Господи, как плавно переходим

мы от бытия к небытию.

А ведь прежде было всё иначе.

Не скажу, что лучше, но честней.

Не жалею, не зову, не плачу

о прошедшей юности моей.

Ничего не требую обратно,

смутную надежду затая,

что земная точка невозврата,

если есть, у каждого своя.

 

 

*   *

  *

 

Ефиму Бершину

 

 

Это теперь «Ракеты» и «Метеоры»

мчатся по глади залива, почти взлетая.

Прежде, я помню, были другие скорости —

до Петергофа ходили речные трамваи

от Летнего сада.

                     Целое путешествие.

Сколько ж мы плыли тогда?

Наверное, целую вечность.

Долгим всё это кажется по прошествии

жизни такой короткой и быстротечной.

Хлопья прохладной пены, чайки в кильватере.

Как они ловко хватали мои подачки —

все эти булочки, плюшки, завёрнутые матерью.

Есть не хотелось. И вряд ли, что из-за качки.

Помнишь — Самсон, разрывающий пасть шведам?

Пётр. Ну конечно, Первый. Какой же иначе!

Нас приучили с детства к таким победам,

что до сих пор остаётся вера в удачу.

Как и тогда — в классе шестом или пятом

после полётов Гагарина и Титова…

Я бреду вдоль Невы,

любуюсь имперским державным закатом

и, ты знаешь, — счастлив.

Честное слово!

 

 

*   *

  *

                                жене

 

Девочка на самокате,

мальчик на велосипеде

не спеша куда-то катят,

не спеша куда-то едут

вдоль по берегу, по краю

серебристого залива,

нас почти не замечая,

медленно, неторопливо…

 

Впереди конец июля.

Позади макушка лета.

Прокатили, промелькнули…

Почему я вспомнил это?

И залив, и тёплый вечер,

и прогулку между сосен —

Этот мир такой беспечный.

Там ещё не скоро осень.

Там я счастлив. Не иначе.

И для грусти нет причины…

 

Поздно вечером на даче

задремлю — всплывёт картина,

где опять куда-то едут,

растворяются в закате

мальчик на велосипеде,

девочка на самокате…

 

 

*   *

  *

                                          маме

 

 Я путаю где тот, где этот свет.

 Мать целый день бормочет, пребывая

 там, где меня, всего скорее, нет.

 Вот и опять глядит, не узнавая,

 и даже улыбается в ответ.

 Но мне ли? Не уверен. У неё

 свой мир. Он моего ничуть не хуже.

 Да. Иногда бывает, что наружу

 вдруг выглянет, нарушив забытьё.

 Но не надолго. Ей куда милей

 общение с десятками теней.

 Не зря ж она беседует всё время

 с отцом своим, в блокаду умершим и с теми,

 кого я и не видел никогда.

 А этот мир ей скушен, и сюда

 она теперь является всё реже.

 Она другая.

 Это мы всё те же.

 

 

Версия для печати