Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2016, 12

Пасторали

Cтихи

       Симонова Екатерина Викторовна родилась в Нижнем Тагиле. Окончила филологический факультет Нижнетагильского педагогического института. Автор пяти книг стихов. Живет в Екатеринбурге.

 

 

 

*   *

  *

 

позволь мне говорить за другого,
как говорит тень за человека,
когда никто к нему не приходит,
когда его лицо на фотографиях
перестает опознаваться фейсбуком.

 

позволь мне с языка моего неоконченного детства
перевести на язык твоей
придуманной взрослости
эту похожую на беличий хвост
еловую ветку, этот серый песок,
пахнущий гарью и пылью.

 

позволь мне перестать быть собою,
стать аппликацией на белом листе тебя:

 

красный кривой цветочек, вырезанный
маникюрными ножницами,
желтый кружок в верхнем правом углу.

 

 

 

Пасторали

                                               

 

                   1

обидавсегда сильнее.
розоватая долька свежего чеснока,
окно, выкрашенное когда-то красно-коричневым и белым,
облетающие с него чешуйки,
руки с надутыми жилами, мнущие тесто,
обрывающие венчики укропа,
вытирающие тарелки, расставляющие все
по своим местам.

 

вещи, лепечущие на глиняном, деревянном, стеклянном своем языке:
урони, разбей, выкинь,
только не сегодня,
пока мы храним и сияем,
сохраняем привычный порядок вещей
других
не называемых поименно.

 

отпей из Леты,
птичка-свистулька
поэт-однодневка:
из правой ладонизабыть, из левойвспомнить.

 

                                               

               2

Выкуй мне новое сердце
просила Психея
железное, несговорчивое, с ключом и замочком
все, как полагается для хорошего дома,
где много слуг и просторных комнат.

 

запру его, выброшу ключик 
с самой высокой скалы 
в самую глубокую воду
съест его рыба, поймают рыбу,
сварят ее с морской солью и базиликом,
подадут моему возлюбленному,
меня покинувшему.

 

пусть думает, мучается, что это за ключ
что отпирает, почему брошен
в самую глубокую воду,
пусть ищет меня, обо мне не помня.

 

так и окажется, что на самом-то деле 
это я бегу от него, скрываясь
не отдавая свое сердце,
чувствуя его тяжесть.

 

 

   3

Се ли не пастораль, не золотое время?

 

водит дитя агнца и льва по кругу,
шерстку расчесывает им против шерсти,
учит сквозь зубы любови бесплотной
верности бестелесной.

 

Вот Эвридика-старуха, избежавшая смерти,
кроличью безрукавку
вяжет для своего старика-Орфея,
пляшущего на лугу с молодыми
нимфами, и имена их
Глупость и Эхо.

 

Так и подглядываешь за ними
сквозь дырку в заборе,
головой вертя, почесывая, изумляясь:
какие у Глупости красивые ноги,
какая же у агнца звериная морда.

 

 

*   *

  *

 

мертвые стоят за окном
в сумерках, в рябиновых рваных кустах,
по колено в летней воде, промокшие,
скольких в дороге, повторяют, скольких мы потеряли,
родных, забытых,
вот, не поверишь, только что был рядом
здесь, по левую рукупропал,
как будто даже имя его на свет не рождалось.
только потерянное неважно — 
сколько его ни зови, ни тоскуй — 
уже не воротишь,
да и как позовешь того, кто забыт.

 

знание и отдаленье это — 
бережнее, чем объятия ожидаемой встречи.

 

если ты видишь нас
значит ты просто видишь.

 

мне тебя не хватает.

 

 

*   *

  *

 

пока засыпаливсе разговаривали,
держались за руки.

 

а потом всегда было не так и не то:
сырой воздух августа,
мокрая черная лодка, плывущая на крыше чьей-то машины,
мертвая пчела на балконе,
слишком легкая и сухая,
легкая и сухая.

 

писать о любви труднее, чем жить
с осознанием ее невозможности, поскольку
имя твоеэто всего лишь имя,

 

моя же памятьсырой августовский воздух,
эхо качелей в соседнем дворе.                   

 

 

*   *

  *

 

среди фотографий бесконечных облаков 
фотография: мальчик и девочка,
Никита, 7 лет, Оля, 4 года.
Никита держит в правой руке желтую палку
с облезшей деревянной лошадиной головой,
Оля, насупив губки, указывает вправо, на следующий снимок:
сухая сломанная трава,
железная дорога, уходящая в закат.

 

твой значок онлайн появляется и исчезает,
ответа нет и не воспоследует.

 

Никита и Оля
на страже твоего безмолвия.

 

 

 

*   *

  *

 

легкость, с которой ты отдаешь себя самого
сожалению, не удивительна:
сон подобен рождению
оставляя тебя
он становится кем-то еще.

 

рассыпающиеся серые наименования трав
сна во сне, сна после сна:
воробьиная стая, мелкий гравий, страх смерти,
ослепительный.

 

не прикасайся ко мнемое одиночество
дает увидеть не то, чего бы я хотела,
а то,
что у меня есть.

Версия для печати