Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2016, 10

С четверга на пятницу

стихи

 

Евса Ирина Александровна — поэт, переводчик. Выпускница Литературного института им. А. М. Горького. Автор двенадцати поэтических книг. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе премии Международного фонда памяти Бориса Чичибабина, «Русской премии» (2016) и Международной Волошинской премии (2016). Живет в Харькове.

 

 

Поэт

 

Ну, брюзглив, брюзглив. И, как ни крути, — не в теме

Старость мыслит смутно, а изрекает веско

Подписал не то, не ту похвалил, не с теми

вдруг побил горшки, вломил не тому словесно

Словно мир не резок, сбились настройки: в луже

мнится небо, тело шага страшится, вдоха

И ему советчиквсяк проходимец: ну же

отведи туда, где сухо и нет подвоха

 

Но, гляди: в стихах по-прежнему держит спину

и лицо, лицо! Не трусит, не бережется

И слоисто слово, и не подвластен сплину

дух, деталь живая жостовским жаром жжется.

И, каким бы ни был, к Богу он точно ближе

чем любой из тех, кто злей, голодней, моложе

Хорошо, не спорю: рифмы теперь пожиже

Ну, так он и прежде этим грешил. И что же?

 

 

*   *

  *

 

Корытов проснулся — и где она, та благодать?

В больной черепушке

пульсирует мысль о чекушке

но некому рюмку подать

 

и даже рассола. Господь, Он, конечно, везде

но, видно, отвлекся

пчелу отгоняя от флокса:

лети, мол, теперь к резеде

 

В отместку Корытов блажит, как дурное дитя

мотаясь по саду

топча череду и рассаду

улитками злобно хрустя

 

Неужто оглох Ты, медведок и жужелиц вождь?

Прескверно воспитан

«даждьнеосторожно вопит он.

И Бог подает ему дождь.

 

 

Переезд

 

Раскладушкивпритирку. Две. И шеренги книг

Стремный стул, на котором первые три недели,

покачнуться боясь, по очереди сидели,

суп хлебая, пока дотошный сосед не вник

в нищету обстановки и не втащил второй

 

Клены рдели. Редели. Осень была сырой.

 

Неприкаянные, как беженцы на вокзале

все утратившие, но в прошлоени ногой

с раскладушки на раскладушку переползали

по-пластунскиодна к другому, один к другой

И брезентовая, скрипучая развалюха

совершала во тьме губительный поворот

алюминиевые конечности пряча в брюхо

перед жесткой посадкой, — нет чтоб наоборот

И как только о землю (или о пол, скорее)

ударялась она, пружинами дребезжа, — 

нам в отместку судьба стучала по батарее

как зловредная бабка с первого этажа

 

Задыхаясь от смеха, ватное одеяло

постелив на полуиз всех щелей задувало, —

уплывали, одушевляя за пядью пядь

эту комнату, сна от яви не отличая...

 

Ты не спрашиваешь, хочу ли туда опять

Я и не отвечаю

 

 

*   *

  *

 

А еще с четверга на пятницу снится вдруг

из глубин извлекая нычки мои, заначки

Вовка Дьяконов, что легко мне решал задачки

на контрольных, подолгу дулся на слово «друг»;

на скуле, словно орден, гордо носил фингал

схлопотать за меня считая священным правом;

по хрустящему снегу в госпиталь прибегал

налепить на стекло тетрадный листок с корявым

«я люблю тебя». Физик, въедливый эрудит

с неразборчивым почерком гения-одиночки

теребит костяную пуговицу, глядит

мимо заспанной тетки в теплой ночной сорочке

что достанет сейчас вопросом «а как нашел?», 

бестолковой заботой, нервной, дурной зевотой

Ты не дрейфьне спрошу. Я знаю, что алкашом

был, во сне захлебнулся собственною блевотой

а сюда залетел вслепую и вопреки

потому что, смахнув при выносе том Шестова

санитар в толкотне твои раздавил очки

 

Ты носил их с восьмого класса, а я — с шестого

ничего до конца не считывая с доски.

 

 

*   *

  *

 

Этовойна, война, — говорит она

Он ей: беда, что крышу не подлатали

Если убьют, ну как я тогда одна

с тремя голодными ртами?

Этовойна. Он слизывает слезу

с ее щеки. — Да все этобабьи страхи

Я тебе шубуверишь мне? — привезу

круче, чем у Натахи

Влипла в него всем телом и, обхватив

намертво, прикрывает с тыла.

Грузный подсолнух, черный, как негатив

утреннего светила,

медленно поворачивает башку

шеей треща над ними.

Он говорит ей: к первому жди снежку.

Не пустым приду, пацанов поднимем,

цацек всяких куплю тебе до хрена

Вон гудят уже. Отопри ворота

В куртку вцепилась. — Это война, война!

Эторабота

 

 

*   *

  *

 

Если страхкакого тебе врача?

Это снега тающие пласты,

с крыш на землю валятся, грохоча

а совсем не то, что подумал ты.

 

Был сметлив, как рысь, и здоров, как лось.

Нахлебался бед, но не лег под них

Все, чего боялся, уже сбылось

ты за каждый вдох получил под дых

 

А теперь трясешься, держа в уме

что молчатьбезбожно,  кричатьнельзя

И когда шутихи трещат во тьме

ты мычишь, к несущей стене ползя

 

что пришел обещанный тохтамыш

разнести хибару, где ты живешь

в щель забившись, как полевая мышь

или в складку, как платяная вошь.

 

 

*   *

  *

 

— я же вам говорил! — та ладно, ты просто гнал:

мол, мол бирнамский лес наедет на дунсинан

где тот лес? — одни смолоскипы 

все твои скрепы-скрипы — 

ерунда, инфернал 

 

говорил же я вам, что этот будет убит

тот живьем сожжен, а таиз окна кульбит 

ну, еще и не то бывало

цыц! заткни поддувало

гаруспиций: знобит

 

— я же предупреждал... — а разумный давно бы стих

убери свой шандал или что там, осипший сикх!

если вдруг цунами

горе тем, кто не с нами:

будем спасать своих

 

— я же вам..  — ах, да: на небеснуютак ведь? — ось

налетит земля... ты эти страшилки брось

всекостьми, раз надо

брысь, рапсод распада! —

не шекспир, небось

 

 

*   *

  *

 

Разглядишь (стекло, где опять зима,

потерев дырявою рукавицей),

как лежат на теплой спине холма

двое беглых: отрок с отроковицей

На фига им алгебра и физ-ра

если здесь цикад воспаленный скрежет — 

словно сверху спущенная фреза,

дребезжа, разглаженный воздух режет.

Как пугает шорох в борщевике

Но гадай,  зажмурившись, — кто там, кто там:

то ли это ящеркапо щеке,

то ли пчелка чиркнула мимолетом?

Двое беглыхможно сказать, волчат, — 

интернатом взятые на поруки

Их вот-вот каникулы разлучат

он уедет к бабушке под Прилуки

А потом покатится, как с холма

одномувойна, а другойЛубянка...

Ну, ты что? Ты что? Не сходи с ума

Это просто бабочка-голубянка.

 

 

*   *

  *

                                                           П.

 

Сосны темным полукругом. Снег. Звезда в семнадцать ватт

Ослик вздрагивает, руган. Ослик вечно виноват

Не избегнуть колотушек. Соль в ресницах. Боль в заду

Но не он, слетев с катушек, прикрутил в ночи звезду.  

Нет, не он в дурную среду проложил следов курсив

чтоб сарай спалить соседу, провода перекусив

И не он, почуяв запах крови, пороха, бухла,

в бойню вверг восток и запад приграничного села

Но ушастому не внове подставлять бока, и на

хоровое: кто виновен? — отвечать: иа, иа

под ночным топча обстрелом глины мерзлую халву, 

видя мир большим и белым сквозь пробоину в хлеву. 

 

 

 

*   *

  *

 

В туче искрит золотой пирит, влага ползет с гор.

Он говорит, она говорит, все говорят — хор.

И всяк хорист на своей волне: тенор, басы, фальцет —

любых октав и гармоний вне. Но там, где она — центр.

Один вину воздает хвалу, другой — про войну-войну.

Но среди тех, кто прирос к столу, он слышит ее одну. 

Что ему до смысла ее речей? — звук подчинил слова.

Она говорит, как журчит ручей, как шелестит листва.

Что ей до прочных его опор, нравственной правоты? —

она не видит его в упор, с другим перейдя на «ты».

И он, от ярости ошалев, — ни выдохнуть, ни сглотнуть —

гудит, как шмель и рычит, как лев, к ней пробивая путь

ревностью звука, нахрапом дна, ведая, что творит.

Его не слышит она одна. Неважно, он повторит.

Версия для печати