Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2016, 1

Из беспощадного огня

стихи

 

Маркова Мария Александровна родилась в 1982 году в Магаданской области. Окончила филологический факультет Вологодского педагогического университета. Автор поэтической книги «Соломинка» (М., 2012). Лауреат нескольких литературных премий и поэтических фестивалей, в том числе премии Президента РФ для молодых деятелей культуры (2011) — с формулировкой «за вклад в развитие традиций российской поэзии» — и фестиваля «Киев­ские Лавры» (2013). Живет в Вологде.

 

 

 

 

*   *

  *

 

Волнуясь, не пиши проникновенных писем.

Ни слёз твоих, ни слов не примет адресат.

Так говорю себе, но этих самых писем

не отозвать назад.

 

Что хочет человек, просвечивая, тлея?

Не удержать в руках ни льдинки, ни огня.

Одно письмо ушло с душистой каплей клея

древесного, вторым был послан воздух дня.

 

Я прошлое своё как будто потеряла.

Кто звал меня? Кому писала между строк?

Последнее письмо, — но много или мало?

В беспамятство вхожу, переступив порог.

 

А в комнате цветы, и снег, и холод цвета,

зелёная эмаль и марли полоса,

и мёртвая пчела над тяжестью букета,

и говорят цветы, сплетая голоса,

 

что это — переход, пространство перехода.

Один глубокий вдох, и всё уходит вниз,

а на снегу следы пыльцы чернильной, йода,

сорочьих коготков и любопытных лис.

 

Ползёт по краю хмель, рассыпалась гвоздика,

и зонтики раскрыл невзрачные анис.

Куда же ты ведёшь Орфея, Эвридика?

Хотя бы раз назад в тревоге оглянись.

 

 

*   *

  *

 

По тем же улицам ходить

и ту же тень, как на верёвочке,

по тем же улицам водить

от стадиона к остановочке.

 

Свиданий детские часы.

Дроздов короткие носы.

Примет совсем не бережёшься.

Овалы луж, обвалы крыш.

Над жизнью не повременишь.

Над временем не посмеёшься.

 

 

*   *

  *

 

Стоит думать не шире, а тише.

Иногда в тишине не заснуть.

Ветер ходит ночами по крыше,

и его невозможно спугнуть.

 

Говорю: отправляйся к равнине

и гуляй там, пока холода,

пусть поёт твоё чистое имя

на весу дождевая вода.

 

Повседневность — такая чудачка,

не притронувшись, выбрала всех,

и овсянки последняя пачка

вызывает лишь слёзы, как смех.

 

Что сломалось, а что сохранилось —

неполадок порядки милы.

Прояви к умилившимся милость

и смягчи до удара углы.

 

Достаётся ли быт как награда

или сходит на нас как одно

сновидение с призраком сада,

веткой сливы стучащим в окно,

 

но всего не представить, наверно.

У кого-то и слива в цвету.

У меня же обычная верба

поверяет слова в пустоту.

 

 

*   *

  *

 

От окон двух,

от одного к другому

свет переходит, пробуя на слух —

как бы на слух —

свою приписку к дому,

и понимает, не бывать иному,

он не жилец, а солнце или пух,

колеблемый дверными сквозняками,

таящийся в углах квартиры той,

где я живу, и дело за веками —

он будет так же всеми сквозняками

гоним и вхож везде как просто свет,

когда меня не станет, и руками

не удержать его, как будто нет

его, ведь пустоту не захватить —

ни ленту шёлковую, ни простую нить,

всё чувствуя — и ласку, и удушье,

он будет так же от окна ходить

к окну другому, комнату делить

на части света, сумрака и мрака,

и если стрелки мне переводить

случится, буду ждать любого знака,

любого блика, зайчика в углу,

пугливого, готового к побегу,

и даже смерти белую иглу

приму в подарок от любого снега —

сентябрьского, февральского, когда,

проснувшись в расширяющейся яме

небытия, увижу кромку льда

с той стороны, растущего на раме

и льнущего к холодному стеклу, —

да, даже смерти белую иглу

приму спокойно, если есть за нами

такая вечность, где хранится свет —

как бы хранится, но границ не зная, —

да, если есть и если мне в ответ

дана вот эта комната сквозная,

то пусть он переходит и никак

не перейдёт — а вот тебе и знак, —

да, если есть, то и земного сна я

не испугаюсь, и да будет так.

 

 

*   *

  *

 

Мне город не снится, не снится мне дом,

и комнату помню — свою же — с трудом,

но красные ветви пугающих сфер,

но глаз воспалённых в прожилках белки,

и ветер гудит, и хлопает дверь,

и крошатся в школе сухие мелки.

Пишу на доске, не могу дописать,

и хочется вслух непременно сказать,

но вата, но вата, но белых манжет

невиданный чистый пронзительный цвет.

 

 

*   *

  *

 

Два разных языка

для будущего, что издалека

шумит,

я сберегаю,

по лестнице засвеченной сбегаю

и выхожу во дворик поутру.

Всей жизнью — целиком — располагаю

и никогда, наверно, не умру.

 

Так много света. Всё растворено

в ненастоящем золоте полудня.

Апреля в мир ведущее окно

и ветра ненавязчивая лютня,

протяжная, — в ней гласным нет конца,

как нет конца разлуке и печали.

 

Не вижу в свете дня я твоего лица,

а голос еле слышный различаю.

 

Ты говоришь со мной и также — без меня.

Но всё равно — со мной. Невидимые сети

раскинуты везде, и клетки их, звеня,

улавливают всё возможное на свете.

А птичка не поёт, когда она одна

железных прутьев ряд обходит круг за кругом,

когда ей из окна луна вдали видна.

А птичка не поёт. Но следует за звуком.

 

Какой-то человек, потёртое пальто

и «маечкой» пакет с продуктами, с багетом,

вчера меня спросил: «А Вертер — это кто?

Вы не хотите (нет?) поговорить об этом

 

Но «ветер — это кто» я различила в спешке

и удивилась вдруг, что ветер тот живой,

и человек — живой, в неряшливой одёжке,

стоит передо мной, качая головой.

Холодный сон плодов. Рисунок на коробке

и жёлтые бока лимонов чуть видны.

О чём он говорит, рассеянный и робкий,

и нужен ли ему ответ со стороны?

 

Держи себя в руках, не говори с чужими,

не возвращайся за полночь, не забывай про газ.

«А как вы без меня всё это время жили,

куда вы шли по улице, не поднимая глаз?»

 

«Я шёл в каком-то сне, я жил, переживая,

а там, смотрите, в облаке мне чудится беда.

Оно напоминает мне…», — и линия кривая,

по воздуху прочерчена, уходит в никуда.

 

 

*   *

  *

 

Всю ночь в огромном синем шаре,

обнявшись, спящие лежали.

Вода к земле по желобку

бежала стекловидной змейкой,

сирень клубилась над скамейкой

и исчезала по хлопку.

 

Спасибо, темнота, за это —

за то, что наступает лето,

как темнота, грядёт жара.

Сняла, сложила ровно платье,

произнесла на сон заклятье

и не уснула до утра.

 

Я дорожу недорогими

вещами, мелочами теми,

что могут быть совсем другими

для остальных — не для меня.

Люблю давать предмету имя,

и замедлять нарочно время,

и доставать всё невредимым

из беспощадного огня.

 

 

*   *

  *

 

С утра повторяешь, твердишь наизусть,

как четверостишие, розовый куст,

как список предметов отважных и важных,

рядами которых к обрыву идёшь,

и сухо во рту от мучительной жажды — 

не сказана правда, не явлена ложь.

В ущельях, закрытых от ветра и снега,

у памяти схроны с земной чепухой,

а где-то снаружи душа человека

на берег из Леты выходит сухой.

 

Песчинки осыпались, иглы опали,

чешуйки коры облетели, в огне

обуглились дней запасные детали,

и в письмах твоих ничего обо мне.

Но если бы что-то хранилось и зрело,

всходило, росло, зацветало, тому

пришлось бы, как миру вокруг, оробело

беспамятство встретить, в огромную тьму

вступить, запинаясь о камни, коренья,

и слуха лишиться, и вкуса, и зренья —

надёжных опор под рукой не найти, —

простор, бестелесность, но боль ощутима

физически, если так необходимо,

в груди.

 

 

Версия для печати