Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2015, 7

На границе ласточек и чаек

cтихи

Поляков Андрей Геннадиевич родился в 1968 году в Симферополе, где живет постоянно. Окончил филологический факультет Симферопольского государственного университета. Работал журналистом, преподавал гуманитарные дисциплины, в 1997 — 1998 годах был главным редактором крымского дайджеста российской литературной периодики «Толстый журнал», созданного под эгидой Русского ПЕН-центра. С начала 1990-х — участник крымско-московской поэтической группы «Полуостров» (вместе с Николаем Звягинцевым, Игорем Сидом, Михаилом Лаптевым и Марией Максимовой). Стихи переводились на французский, английский, немецкий, итальянский, болгарский и украинский языки. Автор четырех поэтических книг. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе «Русской премии» (2014) и премии имени Андрея Вознесенского «Парабола» (2014). В «Новом мире» публикуется впервые.

 

 

 

 

Месяц Авель (август — левша)

 

Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат

милый Авель, не падай душой —

слышишь старый мотив красоты и добра

принесённый осенней листвой?

Слышишь, листья шуршат, словно мыши, в душе

желтоветви под ветром скрипят?

Это летнее что-то уходит уже

и летит залетейское, брат

И летит что-нибудь сентября, октября

ниже крыши и выше листвы

утешая то цветом, то звуком тебя

в правой части родной головы

В правой части, сказал, в правой части, браток

во владениях левой руки!..

Так не плачь, распыляя в ладони листок —

он твоей не желтее тоски

 

 

Вот летний день, ни плох и ни хорош

хотя подточен такой тоскою

что ты крестом его перечеркнёшь

вдруг левой, а не правою рукою

 

Пойдет гудящим кругом голова —

нельзя крестить не правою рукою! —

и в тот же миг закончатся слова

какой-то неисправной глухотою

 

Сухой листвы послышится мотив

над парком осень плеснёт, как знамя

и лист платана к векам приложив

увидишь сквозь него, что станет с нами

 

как будто справа спрятан в голове

твой брат, который левою рукою

заменит желтизну полдневных век

чернолюбивой оптикой ночною

 

 

Тогда…

 

Послушай, Голицын, родная душа

как розовый воздух барочно играет

дождём или снегом — он тоже не знает

но музыку слышно — она хороша

Вокруг мусикийская башня стоит

но часто ленивы мы и глуховаты

услышать сквозь времени липкую вату

как вечная музыка чисто горит

Из пламя и света её этажи

затем чтобы ты, припадая губами

к холодному воздуху, пил её пламя —

текучее пламя барочной души

Я знаю, мы глухо и плохо живём —

уроды, поэты, жестокие дети —

но всё же и мы говорим в этом свете

и музыку пьём, эту музыку пьём

 

 

Налей-ка мне яду, поручик

а то я опять не усну —

ведь мы разлюбили по-русски

Москву и другую Луну

 

Ты хмуришься? Не разлюбили?

Так выпьем тогда за любовь

к сугробам космической пыли

к снежку, серебрящему кровь

 

Пусть всё просветлится: Селена

Лютеция в нитях дождя

Пусть выбелит лунная пена

газетку с иконой вождя

 

Пусть ангел расплачется дальний —

ему подпоют провода —

тогда-то мы станем астральней

чем горькая в небе вода

 

Тогда-то, Голицын, тогда-то

ледок алкоголя сверкнёт

в астрале такого Арбата

где дождь из Парижа идёт

 

Тогда я услышу увижу —

Москва на диване лежит

а сбоку, за стенкой, в Париже

вода из дождя шелестит

 

 

 

 

Подушечка (разгадка с загадкой)

 

Отгадайте:

на подушечке уснули

все, кто хочет видеть Золотые Сны

как в почётном карауле

на обратной стороне Луны

ангелы, поэты, космонавты

а ещё — когтисты, полосасты! —

буддо-кошки, округлители спины

 

(что это за подушечка такая? а?)

 

 

...только на подушечке мизинца

привезти в Москву морскую пыль

имени Тавриды-Нереиды

 

под дождём с вокзала уплывать

зонтиком осенним занимаясь

холодком и переменой света

 

а портвейна розовый букет

оставляя там, где был оставлен —

по другую сторону дождя

 

на границе ласточек и чаек

на трёхлапом столике в кафе

растворившемся в стихотворенье...

 

 

 

Царскосельская нота

 

«...но для чего хочу услышать воздух свирели греческой

движение в ночи

бессмертных легионов Тишины?..» —

как написал Василий Комаровский

 

Нет

он так не писал

но Царское Село отозвалось иной ночною нотой —

как будто Тишину услышал кто-то

как будто ад сгустился за углом

как будто, пролетая под столом

случайный ангел пламенным крылом

коснулся Музы девственного лона:

 

и вот —

в прорыв, в зияние, в пролом

за огненным и золотым пером

бессмертные шагнули легионы!

 

 

 

* *

*

 

Слетевший лист так тонко шелестит

так сладко пахнет тлением последним

как будто царь в глаза мои глядит

застывшим взором — ясным и осенним

 

Ты осень, ты! Никто тебе не брат

никто сестрой тебя не называет

Зато одной монархии закат

в твоих садах на месяц воскресает

 

А мандавошки памяти в душе

вершат свой труд зудящий, но уже

бессмысленный, поскольку даже Муза

 

не трогает ни паха, ни ума...

Всё осень, всё!.. Сюда идёт зима

а с нею — Снег Советского Союза

 

 

 

Кто-то; Света; летняя луна

 

Про Луну рассказать собирался

мошкаре из колодца-двора

Пил вино, как в колодец бросался

как в колодец бросался вчера...

 

 

I

 

Станем рядом летать, как случалось вчера

повечерней порой хоровой мошкаре

Станет розова тьма, словно кровь комара —

разве крови родной не найти в комаре?

 

Разве кровь это женщина с тёмной судьбой

не горящая женщина Света она?

Мы её осветим, но различной рукой:

я — вот этой рукой, ты — вот этой, Луна!

 

 

II

 

Не засветло ещё, но затемно

как в летних сумерках, видней

что мошкара тебе признательна

за тьму и смесь твоих кровей

 

Так не вычёркивай, пожалуйста

стишок кровавый и кривой

о, не из жадности, из жалости —

пускай жужжит, пока живой!

 

 

 

Советский Крым

 

Кто, мечтая о посмертной славе

лавровой суглинистой земли

в эту бухту лунную направил

зыбкие, как тени, корабли?

 

По волнам некошеных окраин

посреди колосьев лунной ржи

ходит Каин, краснофлотский Каин —

снится, расплывается, дрожит

 

Троцкий видит сон: ночные травы

собирает Каин в том краю

на который выменял по праву

родину библейскую свою

 

Смотрит Троцкий рыбьими глазами

Чешуя червонная, молчи!

Кормишь ты разлукой и слезами

братиков, затерянных в ночи

 

«Всё равно от смерти нет лекарства», —

говорит слуга иного царства

офицерский Авель под водой...

 

 

 

Музыка

 

Снежным цветом зима

повернула, торопит лететь —

в горле бьёт снегирёк

чтобы не было дела болеть —

чтобы дело стихи сочинять

обязательно было —

чтобы Муза контральто в тетрадь

о любви говорила

 

 

Скоро потянутся белые к северу птицы

скоро весна — значит нужно на север стремиться

Скоро и ты отбелеешь, как эти страницы

Музычка-Музочка, редкая книжная птица

 

Станешь совсем-загорелой, обветренно-летней

с кожей солёной и сладкой, как ветер в июле

Станешь клубникой с мускатом, курортною сплетней

словно в Крыму загорелые Оли и Юли

 

Станешь, в крылатой футболке над Ялтой летая

сверху разбрасывать строки грозы и озона

Станешь верхом на дельфине сидеть, как влитая

звёздно мерцая, как мир в глубине Аронзона

 

Только, о Музыка! что фортепьянные пальцы

скомкали, вмяли в снежок на задворках, руинах

бывшей зимы новогодней, июльские вальсы

не раскружат в докативших к волнам апельсинах

 

Не намекнут белоснежной полоской прибоя

на индевеющий хвостик февральской печали

что вот сейчас, моя Музыка, крутит тобою

даже сильней, чем крутил в январе и в начале

 

Даже сильнее, чем раньше, но тише и выше

даже нежней, чем учила и мучила вьюга

больно играть в двадцать пальцев, друг друга не слыша

плакать, в четыре руки обнимая друг друга

 

Что же ты плачешь, смеясь, дорогая такая

Музычка-Муза моя в человеческой блузке

то ли в Крыму каблучками огонь высекая

то ли в раю говоря непонятно по-русски?

 

Если в Крыму, то останься горячей картинкой

если в раю, то на птичье не жалуйся слово —

там ведь за каждой берёзкой, за каждой маслинкой

тайно лежит угловатая тень птицелова

 

 

Октябрьский номер журнала “Новый мир” выставлен на сайте “Нового мира” (http://www.nm1925.ru/),  там же для чтения открыты августовский и сентябрьский номера.

 

Версия для печати