Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2015, 7

Изучение малых трещин

(Екатерина Соколова. Вид)

Екатерина Соколова. Вид. М., «Tango Whiskyman», 2014, 56 стр.

 

Есть поэты, работающие на пленэре. Ставят мольберт, садятся на табурет, кладут

мазки. Если реалисты — копируют лежащий перед ними пейзаж. Если модернисты — копируют свой взгляд на лежащий перед ними пейзаж.

Есть мастера коллажа. Из обрывков газет составляют новые слова и смыслы. Сверху приклеят то катушку ниток, то обрывок ткани.

Есть мастера монументального искусства. Покойный Вознесенский делал витражи.

Жанр Екатерины Соколовой уникален. Она разыскивает мелкие, почти никому не заметные трещины этого мира. И заглядывает в них.

В трещины можно увидеть то, о чем мы и не догадываемся. Если это кракелюры— мелкие трещинки лакового слоя на поверхности живописи, — можно предположить, что под новым красочным слоем, под позднейшей записью, скрывается предыдущий слой, древняя живопись, порой гораздо более ценная, чем та, что перед нами. Пример такого слоя — но лишь один из примеров — пласт финно-угорской речи, магические обряды и простые фигуры народа коми. В первых поэтических текстах Екатерины Соколовой, которые были прочитаны когда-то в Петербурге, а потом — в Москве, в ткань русского стиха были вплетены то одна, то несколько нитей-строк на языке коми. Прошло несколько лет, и к такому, достаточно лобовому, хоть и завораживающему приему поэт уже не прибегает. Потому что это искусственное расширение трещины до размеров щели, принуждение к обмену воздухом между мирами, пагубное для них обоих. А проходя через чуть заметную трещину, воздух меняет состав, приспосабливается к новому миру, мерцает, пугает и, выражаясь полу-магическим, полу-детским языком Екатерины Соколовой, привыкает тебя к себе:

 

кто как чудная насекомая

по воде бежит

кто как дивная инфузория

в бороде у любого свит

 

того собираюсь выманить

рыбочкиным поплавком

уточкиным манком

мясным колобком

 

дом твой аленький ижний

мой ольшой ерхний

пожалуста выходи…

 

Всякий поэт, отваживающийся на опасное и одинокое дело изучения малых трещин (а таковым в современной русской поэзии кроме Екатерины Соколовой можно условно назвать разве что поэта, художника, иллюстратора данной книги и — по совпадению — супруга Екатерины Андрея Черкасова, хотя метод его — иного рода), должен ясно понимать, что ему следует взять с собой, а от чего решительно отказаться. Отказаться в первую очередь от прямой повествовательности и от метафор как первого, так и второго (мета-) порядка. А взять? — в первую очередь блокнот или диктофон для полевых записей. Записывать монологи городских и сельских жителей, голоса зверей и птиц, шум воды и ветра. Но не для того, чтобы, как исследователи фольклора, узнать, что они все говорят. А чтобы понять, где они проговариваются:

 

подближается возраст такой

свет накатит в добротные окна

будто кто-то заглянет

 

как собака намоклый потом

свет накатит откатит накатит

забирай уноси босиком

если этого хватит

 

кто холодную кашу поел

и нечетного хлеба кусочек

тот на небо не хочет

перехотел

 

В этом смысле правы оба автора предисловий к книге — Мария Галина и Игорь Гулин.

Первая — там, где она пишет о Соколовой как о суперэтнографе (я бы даже назвал это метаэтнографией) — исследователе, изучающем тайны земной жизни через мелочи и скрытые от глаз растворенных в этой жизни персонажей приметы. Но изучающем как бы со стороны, поскольку иначе их не понять. То есть — по сути, об отстранении.

Второй — там, где он пишет о субъекте стихотворных текстов Соколовой как о дисперсном, рассеянном по пространству земли, не всегда осознающем себя, но ощущающем себя одновременно во множестве мест и пропускающем через себя подземные токи и надземные течения вод. То есть — по сути, об остранении.

Метаэтнография и распределение субъекта помогают автору найти незаметные трещины. Но как же проникнуть внутрь?

И вот тут на помощь приходят детская оптика и детская речь.

Многие удивлялись и продолжают удивляться: как получилось, что столь яркий молодой автор, лауреат премии «Дебют» 2010 года, любимый в московских литературных кругах, выпустил свою первую (!) книгу лишь в 2014 году?

Кажется, у меня есть вариант ответа на этот вопрос:

 

кто молоком напоит взрослого человека?

кто отдохнет подросшего человека? —

<…>

вот полевые люди,

родственники твои,

иди к ним

 

или:

 

это был октябрь,

духовная экспедиция своими глазами,

охота на кровяных зверей на закате,

ночевание,

а для дочери только сказка,

только чучелко глухаря пустое.

 

или:

 

московский метрополитен обращается к вам

с удивительной просьбой

 

мам

с удивительной

 

(и мы, конечно, понимаем, что унылый метрополитен обращался с убедительной просьбой…)

 

кто путешествует осенью в черных тревожных мешках

в листином обличье странном

рот разевает над каждым мешканцем-старичком

это у нас говорят из заречья анна

с дудочкой венчиком и сачком

 

или:

 

я привидел во сне воробьевый город

полный нормальной воды

и вещей нормальный порядок

 

Любой читатель, погрузившийся в эту книгу, рано или поздно обратит внимание, что на ее обложку наряду с именем автора, Екатерины Соколовой, можно условно поместить и имя дочери автора, Оли Черкасовой. Ее словечки и вопросы рассыпаны по книге, иногда — в неявном виде, иногда — как прямая речь. Но это только первое наблюдение. Внимательный читатель заметит и то, что в качестве такого объекта-ребенка, задающего вопросы-проговорки или слышащего ответы-ослышки, открывающие путь в малые трещины, часто выступает и сам автор. Только ребенок Оля Черкасова задает вопросы своей маме, поэту Екатерине Соколовой, а сама Екатерина Соколова — в качестве ребенка — предкам; духам, земле и воде Коми; рано ушедшему отцу; называемым вскользь персонажам из малых городов и поселков, другим странам, которые — то автостопом, то как «цивильный» турист — объездил поэт. И при этом вопросы дочери часто являются как бы катализаторами вопросов матери, способом настроить свое зрение нужным образом и одновременно — способом избыть печаль:

 

Палыч идет по дороге, горит его борода:

— Катька, тут все золотое —

пляшут передо мной золотые стада,

желтые травы стоят в покое

 

в новых домах, построенных здесь недавно,

мне хочется жить,

золотой заниматься ленью,

ждать тебя, ничего не трогать

 

Хорошая поэтическая книга созревает, как вино, и не может появиться раньше срока и без гармоничного соединения ряда внешних и внутренних условий. В книге «Вид» сошлись в нужной точке фокусировки Олины вопросы, коми-слова («горь моя», «шева», «Вид Вась Егор»), запутанные московские переулки и разговоры с жителями московских окраин; Швивая горка, которая видна из окна московской квартиры автора, и дальнее поселковое коми-кладбище с ярко выкрашенными крестами, Армения, Венгрия, Италия и США, где побывала (со своим верным внутренним диктофоном для полевых исследований) Екатерина Соколова, — и Англия, где она еще, даст Бог, побывает (с уже упомянутым диктофоном, конечно):

 

а мы будто англичане в этих лаковых сапогах

будто галки четкие небольшие

ветер свивает нам бороду не по-русски

ветер берет собаку

себе не по росту

несет и поет

мы в оксфорде что ли с тобой

что ли в бристоле

 

И для чего это все? — спросите вы, — зачем читать эти стихи, покупать эту книгу? Все просто. Для того, чтобы помнить о себе как о человеке. О золотой пылинке, постоянно снующей через трещины между тем и этим миром. Сшивающей эти миры и придающей им смысл.

 

сгрудились посмотреть: как попал он сюда —

венок поминальный на куст боярышника

в рекреационной зоне у яузских ворот

как вещь из чужого теста

в белый твой хлеб воткнен

 

пропустите этнографа — дайте и ему вид

 

 

Октябрьский номер журнала “Новый мир” выставлен на сайте “Нового мира” (http://www.nm1925.ru/),  там же для чтения открыты августовский и сентябрьский номера.

 

Версия для печати