Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2015, 6

Две судьбы русской литературы

(Борис Голлер. Лермонтов и Пушкин. Две дуэли)

Борис Голлер. Лермонтов и Пушкин. Две дуэли. М., «АСТ», 2014, 377 стр.

 

Тому назад одно мгновенье

В сем сердце билось вдохновенье,

Вражда, надежда и любовь,

Играла жизнь, кипела кровь:

Теперь, как в доме опустелом,

Все в нем и тихо и темно;

Замолкло навсегда оно.

А.С. Пушкин, «Евгений Онегин»

 

 

Я выстрелил...

М. Ю. Лермонтов, «Герой нашего времени»

 

Борис Голлер занимается исследованием пушкинско-лермонтовской поры в литературе и истории уже более сорока лет; им написан литературоведческий роман «Возвращение в Михайловское»[1] и ряд больших взаимосвязанных эссе. Нужно заметить, что в рецензируемом томе очевидно недостает работы «Контрапункт, или Роман романа: из └опыта драматических изучений” └Евгения Онегина”», опубликованной в книге «Девятая глава», вышедшей двумя годами ранее (СПб, «Алетейя», 2012). Вместе с «Контрапунктом» отдельные фрагменты выстраиваются в целостный текст, охватывающий две судьбы авторов и два их центральных произведения — романы «Евгений Онегин» и «Герой нашего времени».

О «Контрапункте» необходимо сказать несколько слов. Роману «Евгений Онегин» парадоксальным образом не повезло — он входит в школьную программу. С одной стороны, странно было бы настаивать на том, чтобы его из школьной программы исключить — с таким же успехом можно предлагать вообще отменить предмет «Литература». Но вместе с тем — увы, после окончания школы школьную классику читают разве что филологи и очень редко — «обыкновенные» читатели, и она остается непонятой, а следовательно, непрочитанной (ни Пушкин, ни Лермонтов не писали для детей и подростков, да и взрослели в те времена несколько раньше). О чем вообще этот роман? Разве только о Евгении Онегине, Татьяне Лариной и Владимире Ленском? Об отвергнутой любви? О бессмысленной дуэли, затеянной со скуки и кончившейся трагедией? Так обо всем этом — «глупая», по выражению Набокова, опера Чайковского, с ее «немыслимым итальянским либретто»[2]. Запоминается еще «энциклопедия русской жизни»[3] из статьи Белинского. «Энциклопедия» в общем понимании — это что-то вроде описания быта и нравов, плоскостного среза общества. И у того же Белинского: «картина русского общества, взятого в одном из интереснейших моментов его развития»[4]. Почему, собственно, именно первая четверть XIX века — «один из интереснейших моментов» развития русского общества? Если смотреть с точки зрения Белинского, то для него этот момент — еще вчера, и потому ему было вполне очевидно, что из этого «вчера» вырастает его «сегодня»: «С этой точки зрения └Евгений Онегин” есть поэма историческая в полном смысле слова...»[5] А для современного человека — очевидно ли то, что «Евгений Онегин» и творчество Пушкина в целом составляют основу современной русской культуры? Насколько современный читатель воспринимает эту поэму как историческую, и не превращается ли она вся в его понимании в набор малозначащих «статистических замечаний»?

Простая фабула, на первый взгляд — простые персонажи, легкие, как будто за одно мгновение написанные стихи (а ведь Пушкин работал над романом «7 лет, 4 месяца, 17 дней», не считая написанного позже «Письма Онегина к Татьяне», и сохранилось множество черновых записей) — вся эта легкость и мнимая простота, если читать роман в молодости или просто не очень внимательно, мешают обнаружить его психологизм, скрытый, как показывает Борис Голлер, в его уникальной композиции, растворенный в драматургии текста. «Композиция романа — одна из самых изощренных в литературе. И до сих пор, во многом — загадка»[6]. Симфония русской жизни — а вовсе не «энциклопедия». В ней не от скуки и не из жестокосердия Онегин убивает Ленского, но только потому, что жизнь остывшая должна поглотить жизнь юную и восторженную (представить Онегина и Ленского как различные этапы жизни самого Автора — не биографического автора, конечно, но Автора в тексте — как будто такая очевидная, но отчего-то упущенная пушкинистами идея, позволяющая совершенно по-новому прочитать весь роман), а иначе... «...поэта / Обыкновенный ждал удел. / Прошли бы юношества лета / В нем пыл души бы охладел».

Это не оправдание Онегина, как может показаться на первый взгляд (мол, пылкого поэта ждал удел обывателя, а потому не такое уж и зло совершил Онегин, застрелив его на дуэли, — подобное «оправдание» выглядело бы совершенно бесчеловечно и невозможно для другого поэта — самого Автора). Просто проза неизбежно наступает на поэзию — таков характер движения истории и такова же — человеческая судьба. «Пушкин был суеверен — и знал цену судьбе»[7]. Персонажами «Евгения Онегина» руководит судьба, как позже она еще более явственно будет руководить персонажами Лермонтова: «Пробегаю в памяти всё мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные... Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший цвет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаленья...»[8] «Топор судьбы», который никогда не промахивается, если уж был однажды занесен: что в художественном тексте, что в истории. Эта идея красной нитью проходит через все тексты Бориса Голлера.

Эссе, открывающее книгу, — «По направлению к └внутреннему человеку”» — посвящено главным образом роману «Герой нашего времени». От симфонии русской жизни — к «истории души человеческой, хотя бы самой мелкой души»[9]. Судьба в романе Лермонтова предстает гораздо более определенной, неотвратимой и трагической. Может быть, это следствие ее индивидуализации, ведь человек так устроен, что склонен сочувствовать отдельно взятой «душе человеческой» больше, нежели «целому народу». Или же это следствие ее очеловечивания: у Пушкина Онегин только покоряется «случайностям» своей судьбы, лермонтовский Печорин, фактически, заявляет: «Я и есть — судьба!», и становится уже не орудием, но невольным автором трагедии.

 

Свой пистолет тогда Евгений,

Не преставая наступать,

Стал первый тихо подымать...

 

Если бы Ленский поднял пистолет └на воздух”, как тогда говорили, или отворотил в сторону — никакой смертельной дуэли не было бы. Но...

 

И Ленский, жмуря левый глаз,

Стал также целить...

 

Так возникала └воронка дуэли”»[10].

Воронка дуэли — очень точный термин. Из воронки, раз в нее угодив, невозможно выбраться, и никакими усилиями нельзя обратить ее вращение вспять. Воронка дуэли — фактически синоним судьбы.

Творчество Лермонтова, несомненно, вырастает из творчества Пушкина, однако Лермонтов никогда не был смиренным и покорным учеником: слишком велик был его талант, да и характер был совсем не тот. Из-за характера, наверное, он временами не просто спорил с учителем, но спорил яростно и пародировал, создавая свою эстетику и формируя собственное художественное мировидение.

Приводя обширную аргументацию, автор показывает разную направленность творчества двух поэтов: если сформулировать кратко, то вектор творчества Пушкина оказывается направлен вовне, от человека — к другим людям, от человека — к миру, Лермонтова же — вовнутрь, по направлению к внутреннему человеку. Здесь, по-видимому, следует искать и корень привычной антитезы «солнечный / сумрачный». Судьба всякой жизни в конечном счете — смерть, но если у Пушкина: «И пусть у гробового входа / Младая будет жизнь играть...», то у Лермонтова... «Страшно подумать, что наступит день, когда не сможешь сказать: Я! При этой мысли вселенная есть только комок грязи»[11].

Очевидно, Борис Голлер — первый, кто провел столь тщательное сопоставление текстов Пушкина и Лермонтова именно с позиции внутреннего спора Лермонтова с Пушкиным, а не с точки зрения «прогресса и поступательного развития», которого, строго говоря, в литературе практически не бывает, но которое, вместе с тем, удобно для построения «школьных» концепций.

«└И пыль веков от хартий отряхнув...” └Пыль веков” оседает не только на └хартиях” и прочих документах в архиве. Она способна оседать в головах. Она заметает следы, которые могут привести нас к истине. Она рядит в одежды привычного любые нелепости и придает характер подлинности самым странным вещам. И, каменея постепенно, возносится над произведением или над событием — бетонным саркофагом мифа»[12]. Миф, как известно, не различает границ между действительностью реальной и действительностью художественной. Так авторы сливаются со своими персонажами, и Пушкин становится Онегиным (парадоксально — «солнечный» Пушкин и Онегин, но парадоксы смущают логику, а миф иррационален), а Лермонтов — Печориным (и не важно, что в «Предисловии» к роману он пытался упредить это сравнение: «...другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых... Старая и жалкая шутка!»). Разбить «бетонный саркофаг мифа» и отряхнуть от хартий пыль веков — задача без окончательного решения. Во-первых, со времени «роковых дуэлей» Пушкина и Лермонтова прошло почти двести лет и ни одному самому прилежному исследователю не под силу прочесть и, что важнее, проверить на истинность все, написанное за этот огромный срок литературоведами, историками и беллетристами (последних тоже не стоит сбрасывать со счетов — беллетристы иной раз оказываются проницательнее академических ученых). Во-вторых, в той области, где уже сложился миф, невозможно произнести окончательное и неопровержимое слово, сколько бы доказательств ни стояло за этим словом, и любое, самое скрупулезное исследование само неизбежно станет частью мифа, который, как было уже замечено, не смущается противоречиями. Потому, наверное, главная задача исследователя — не направить «перст указующий» на некие факты действительности, но выявить характер движения и закономерности истории.

«Роковые дуэли» Пушкина и Лермонтова были не первыми на их счету: было бы даже странно, если бы они были первыми. Могли, наверное, оказаться и не последними — факты случайны, но движение истории, его вектор — всегда определенны. «Нам следует отметить про себя: два крупнейших поэта России предложили своей эпохе две принципиально различных системы поведения художника. И одного за другим убивают в дуэли <…> с разницей всего в четыре с половиной года. Не нужно было вовсе — не то или иное поведение поэта. Не нужен был сам Поэт!»[13] Автор книги убежден в том, что дуэли Лермонтова и Пушкина связаны между собой, что Лермонтов своей одой «Смерть поэта» сам положил отсчет своей «преддуэльной истории», и в его гибели повинны те же люди, что были повинны в гибели Пушкина, а Дантес и Мартынов — только... «топоры судьбы», упавшие, пожалуй, не без злобы (не Онегины и не Печорины — пародии на них!), и уж точно — без сожаления.

Конечно, не все предположения автора можно подтвердить документально — если бы это было возможно, не существовало бы пространства для такого количества споров. В эссе «Две дуэли» Борис Голлер предлагает использовать понятие художественного факта: «Все наши знания сомнительны. Но иногда следует настаивать и на сомнительных. Когда все вроде остается в сфере догадок, но чувствуешь, что догадки — значимые: они приближают нас к истине. Некое сочетание косвенных знаний, которое приводит к подозрению или почти уверенности в существовании фактов прямых, — я решился бы назвать рабочим термином: художественный факт»[14]. Художественный факт существен для прочтения всей книги: не претендуя на абсолютную правоту в своих рассуждениях, автор стремится, насколько это возможно, приблизиться к истине. Завершающая книгу пьеса «Плач по Лермонтову, или Белые олени» сама по себе — художественный факт, иллюстрация наступления прозы на поэзию: Лермонтов убит, и на следующий день устраивается бал — он бы состоялся и в день дуэли, да вот беда — погода была нехороша, шел дождь и намокли бумажные фонарики. Фактически то, что невозможно договорить в литературоведении и истории, Борис Голлер договаривает в литературе. Получается убедительно.

 

Сентябрьский номер журнала “Новый мир” выставлен на сайте “Нового мира” (http://www.nm1925.ru/),  там же для чтения открыты июльский и августовский номера.

 



[1] Голлер Б. А. Собрание сочинений в 2-х томах. СПб., Издательство Союза писателей Санкт-Петербурга, 2013. Т. 2, 440 стр.

 

[2] Набоков В. В. Комментарии к «Евгению Онегину». СПб, «Искусство», Набоковский Фонд, 1999, стр. 292. Здесь необходимо сделать скидку на критическую манеру Владимира Набокова, однако нельзя не признать, что либретто оперы действительно сводит роман к весьма обыкновенной бытовой истории. Впрочем, опера и роман — разные произведения.

 

[3] Белинский В. Г. «Сочинения Александра Пушкина». Статья девятая. «Евгений Онегин» (окончание). 1845 г. — В кн.: Белинский В. Г. Собрание сочинений в трех томах. Под общей редакцией Ф. М. Головенченко. М., «ОГИЗ», «ГИХЛ», 1948. Том III. Статьи и рецензии 1843 — 1848. Редакция В. И. Кулешова, стр. 566.

 

[4] Белинский В. Г. «Сочинения Александра Пушкина». Статья восьмая. «Евгений Онегин». 1844 г. — там же, стр. 496.

 

[5] Там же, курсив автора.

 

[6] Голлер Б. А. Девятая глава. СПб., «Алетейя», 2012, стр. 178.

 

[7] Там же, стр. 250.

 

[8] Лермонтов М. Ю. Княжна Мери. — В кн.: Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений в пяти томах. М., Л., «Academia», 1935 — 1937. Т. 5. Проза и письма. 1937, стр. 296.

 

[9] Полностью цитата выглядит следующим образом: «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление». (Лермонтов М. Ю. Журнал Печорина. Предисловие). — В кн.: Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений в пяти томах. М. — Л., «Academia», 1935 — 1937. Т. 5. Проза и письма. 1937, стр. 229.

 

[10] Голлер Б. А. Лермонтов и Пушкин. Две дуэли, стр. 262.

 

[11] Лермонтов М. Ю. М. А. Лопухиной. — В кн.: Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений в четырех томах. Издание 2-е, исправленное и дополненное. Л., «Наука. Ленинградское отделение», 1979 — 1981. Т. 4. Проза и письма. 1981, стр. 372.

 

[12] Голлер Б. А. Лермонтов и Пушкин. Две дуэли, стр. 140.

 

[13] Голлер Б. А. Лермонтов и Пушкин. Две дуэли, стр. 246.

 

[14] Там же, стр. 139.

 

Версия для печати