Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2015, 3

Свинец в груди

(Владимир Данихнов. Колыбельная)

Владимир Данихнов. Колыбельная. М., «АСТ», 2014, 320 стр. («Нереальная проза»).

 

Роман Данихнова[1] начинается как детектив, причем детектив самой мрачной, самой безнадежной своей разновидности — нуар. И зачин вполне соответствует жанровым канонам: в провинциальном южном городе появляется маньяк — серийный убийца, выбирающий в качестве жертв девочек не старше десяти лет. А вскоре на его поимку в город, в контурах которого угадывается хорошо знакомый автору Ростов-на-Дону, прибывает опытный сыщик Гордеев «с самыми широкими полномочиями».

Однако это всего лишь мимикрия.

Детективная линия в ходе повествования становится пунктирной, дробится на многочисленные отступления — поначалу разрозненные, но исподволь нарастающие как волна. И вот уже читатель сталкивается с все новыми и новыми персонажами, за каждым из которых (на это автор напирает особо) стоит своя печальная история разочарования, предательства, измены или просто равнодушия. Промеж этих историй все множатся жертвы (хотя к жертвам в данном романе можно отнести всех) и даже убийцы.

Происходи события в «крутом» детективе (например, Микки Спиллейна — исправного поставщика pulp fiction на книжный рынок, цитата из которого, кстати, подставлена автором в эпиграф «Колыбельной»), кое-кто из действующих лиц давно был бы нашпигован пулями. Свинец в сердцах персонажей и впрямь наличествует, но оказывается там не преступной волей злоумышленника, а житейским попустительством и обстоятельствами быта. Расследование «специального человека» Гордеева, как и вся детективная интрига, ужас убийства — все это отступает на второй план перед заурядной жизнью горожан, низостью их поступков, ничтожностью стремлений, бесцельностью и пустотой существования.

Да, в романе присутствуют все атрибуты настоящего детектива: расследование, подозрительные лица и даже финальное разоблачение преступника с обязательными пояснениями. Отсутствует главное.

Функция детектива — восстановление справедливости. А поскольку справедливость предполагает упорядоченность, речь идет о восстановлении нарушенного социального порядка. Того положения дел (применительно к тексту: порядка слов), которое общество считает естественным и которое не содержит угрозы для его, общества, существования.

Любопытно, что с этой точки зрения изгоями в социуме являются и преступник, и его преследователь. Оба они находятся по ту сторону общественных правил и норм. Неслучайно классический герой нуара — это одинокий злоупотребляющий виски неудачник, на чью долю выпадает едва ли не большее количество страданий, чем его антагонисту.

Образ «специального человека» Гордеева соответствует канону. И вот неприметный и, казалось бы, необязательный эпизод — его детское воспоминание: «Внизу в стылой воде плавали утки. Гордеев подумал, что они плавают хаотично, как молекулы при броуновском движении. Он отщипнул мякиша и швырнул с моста; хаос немедленно обратился в порядок… Гордеев молча кормил уток; ему нравилось создавать из хаоса порядок».

Однако в «Колыбельной» порядку и справедливости нет места. Более того, описываемый Данихновым мир изначально несправедлив, неупорядочен и неудобен для населяющих его персонажей.

И персонажи этому миру под стать.

Вот Кабанов, который не любит жену и опасается собственной дочки. Он хотел стать кругосветным путешественником, но «плыл по течению жизни с телевизионным пультом в одной руке и бутылкой пива в другой». А иногда бил жену, «но не сильно и без злости, скорее от скуки».

Вот Ведерников. В прошлом талантливый и многообещающий пианист, а ныне спившийся дворник, свысока посматривающий на окружающих.

В романе таких «черных портретов» с избытком.

И, наконец, как воплощение этой раздвоенности — Танич, известный в Интернет, как Солнечный Заяц, отказавшийся от работы на заводе, чтобы убивать детей, спасая их от «кошмаров взрослой жизни».

«Колыбельная» предусмотрительно и не без оснований помечена значком «18+». Данихнов вообще автор, к читателю безжалостный. Развивая известное определение, можно утверждать, что в его книгах стакан не только наполовину пуст, но и грязен, да и вода в нем, скорее всего, отравлена.

Впрочем, в живописании и даже некотором любовании «свинцовыми мерзостями жизни» можно увидеть и следование традициям классической русской литературы с ее особым вниманием к униженным и оскорбленным, пьяненьким и мелким бесам.

Это свойство нашей классики писатель препарирует не впервые. Действие предыдущей его книги «Девочка и мертвецы» происходит в космосе, на безымянной планете, чьи поселения носят звучные названия Толстой-Сити, Есенин да Лермонтовка тож. Героиня книги девочка Катерина (луч света в темном царстве!) путешествует по планете в сопровождении своих мучителей Ионыча и Федора Михайловича. Приятным это путешествие по пространству русской классики назвать, конечно, нельзя[2], хотя Данихнов и завершает деконструирование предшественников условным и очень скоропостижным хэппи-эндом[3].

Отчасти из-за этого безжалостного препарирования того, что классическая литература числит по разряду «высоких идеалов», отчасти из-за несколько отстраненной — matter-of-fact — манеры изложения и негладкой, «угловатой» стилистики, критики и читатели Данихнова не раз вспоминали Андрея Платонова. Параллель, конечно, лестная для ростовского писателя, но на мой взгляд неверная — пусть и небезосновательная.

Данихнов — представитель уже схлынувшей «цветной волны» в российской фантастике. Той группы молодых писателей, что пришли в жанр, первоначально заявив о себе в сетевых литературных конкурсах короткой прозы — и привнесли в него явные литературные амбиции. Такие конкурсы требуют лапидарности и умения подцепить читателя (он же «эксперт») на крючок эмоций и/или слога быстро и эффективно. Отсюда и умение нащупывать болевые точки, и смещение акцента с фантастических идей или замысловатых сюжетов на внутренний мир персонажей.

Впрочем, сам Данихнов подчеркнуто дистанцировался от своих коллег «по волне», утверждая, что не знает, что именно объединяет ее авторов, и заявляя, что «писателю и читателю должно быть все равно, что за └волна” и зачем она. Это критики пускай авторов на └волны” делят. Поделив, им легче воспринимать писателей, которых много, а критик один. А вот когда писатель начинает сам себя причислять к какой-то └волне”, появляется повод задуматься. Может, писатель не так хорош; может, он не уверен в себе и на волне хочет выехать к вершинам славы. А возможно (о, ужас!), пытается замаскировать отсутствие литературного таланта, прячась за спины товарищей»[4].

В наличии литературного таланта Данихнова сомневаться не приходиться. Его голос в «цветной волне» — один из самых ярких и самобытных, к тому же, в отличие от большинства представителей «цветной волны», взывающих к «сентиментальному», он, пишущий о вещах безнадежных, страшных и мрачных, демонстративно сдержан и почти бесстрастен. Именно это возникающее при чтении ощущение безнадежности и непригодности бытия и стало основой для сравнения с Платоновым. Это, и еще болезненная язвительность интонации, свинцовая мрачность взгляда (вспоминаются слова Платонова[5]: «все, что я пишу, питается из какого-то разлагающего вещества моей души»).

Различия куда значительнее. Платонов выступает демиургом (возможно, что и невольным) нового мира, который строится на развалинах старого — разрушенного до основания, до фундамента, а поскольку Слово — единственный инструментарий демиургов, то мы и получаем эти странные конструкты, эти речевые химеры как материал для постройки мироздания.

«Уставший предрассудок», «зарегистрированная куча предметов», «нравоучительный звук», «активно мыслящее лицо» — несочетаемые прежде слова формируют новую реальность.

Данихнов воздерживается от языковых экспериментов. Его слог внешне традиционен: «солнечный свет задушен пылью», «конвульсивно извиваются русла высохших рек», «успокаивающие звуки телевизионных помех», «серая муть наступающего дня». Но традиционность слога еще не означает традиционности подхода. Тем более, при желании в плеяде классиков можно отыскать и другие параллели. Например, Олег Комраков в рецензии на «Колыбельную»[6] вспоминает Хармса и его вываливающихся из окон старух.

Писатель будто примеряет на себя роль мирового ревизора и оказывается весьма недоволен результатами осмотра, обнаружившего вокруг слишком много абсурда и даже бессмысленности. И эта толика абсурда, доля черного юмора напоминает читателю, что мир, описанный в романе — лишь слепок с реальности, данной ему в ощущениях. Задаваемая дистанция зачастую спасительна.

Как всякий хороший писатель Данихнов манипулирует читателем. Избранный им способ прямолинеен и прост: ткнуть пальцем в обросшую жирком серой (серый и черный — наиболее часто встречающиеся у автора цвета) повседневности душу читателя, нажать на болевую точку, чтобы выдавить каплю сострадания.

Отсюда обилие жутковатых деталей, наподобие «отрубленных пальцев, обглоданных лиц», и леденящих сцен.

Стратегия автора невольно соотносится с одним из эпизодов «Колыбельной», в котором работник морга Петров демонстрирует Гордееву изуродованные детские тела и добавляет «новые жуткие подробности в надежде, что получится расшевелить специального человека».

Между тем, мотив Петрова прост: «ему нравилось замечать, как содрогаются, видя, во что превратился живой ребенок, даже самые стойкие».

«Колыбельная» — пожалуй, самый депрессивный, злой и жесткий текст автора. По мере удаления времени и места действия его произведений от родной современности в них становится больше и юмора (неизменно черного), и абсурда. А вот количество «чернухи» заметно сокращается.

Например, повесть «Адский галактический пекарь», о странном экипаже, путешествующем среди звезд в компании инопланетянки Марины и разумной печки ПОГ-2, несмотря на название, совсем не депрессивная, а абсурдная и даже психоделическая.

В крупной же форме, вопреки ожиданиям, концентрация характерной для Данихнова беспросветной мрачности не уменьшается, растворяясь в тексте, а лишь возрастает.

По мере приближения романа к финалу выясняется, что разобщенные прежде персонажи связаны между собой, количество их страданий все множится, а за ними наблюдает «существо огромное и неуязвимое, холодное и мертвое, как космическое пространство, из которого оно вынырнуло». Этот образ опасного божества не раз повторится в «Колыбельной»: «неужели в космосе никого нет, кроме огромного черного бога, который существует среди звезд, глотая беззубым ртом холодную космическую пыль. Он стар и давно сошел с ума и не умеет ничего, только бесцельно передвигаться в пространстве, уничтожая свои давно забытые творения. Он и до Земли скоро доберется, подумал Танич, или уже добрался, и мы живем в желудке у этого страшного существа и поклоняемся его гниющим внутренним органам, потому что ничего другого не умеем».

А потом Оно и вовсе материализуется в виде «черной твари, огромной как колесо обозрения». Это видение разделяют сразу несколько персонажей «Колыбельной»; снятся им и одинаковые сны-падения в пропасть, из стен которой растут склизкие щупальца. Так в романе приоткрывается проход в какое-то бездонно и отчаянно страшное измерение.

Черная тварь, напоминающая злого бога-демиурга гностиков, насылает на людей сонное наваждение и олицетворяет расколотое и враждебное людям мироздание. Хаос, для исправления которого нужны усилия, недоступные персонажам Данихнова.

Угнетающее воздействие романа столь сильно, что даже проблески света в финале «Колыбельной» выглядят нарочитым компромиссом между авторскими интенциями и читательскими ожиданиями хэппи-энда.

Да и призыв «Колыбельной» пробудиться ото зла — как-то слишком наивен и простоват. Впрочем, это не делает его неверным или менее актуальным.

Или легче реализуемым. По этому поводу Данихнов настроен вполне определенно. Образ бога вновь возникает в рассказе «Бог жуков» из антологии «Конец света с вариациями», но места на сей раз меняются, и уже человек становится богом для «упитанных черных жуков». Богом не менее жестоким по отношению к своей пастве, чем черная тварь, «огромная, как колесо обозрения».

Что ж, чтение Данихнова — занятие депрессивное. Оно требует от читателя не то, чтобы мужества, а определенного склада характера. Склонности к упражнению в мизантропии.

Ведь писатель не знает ни усталости, ни меры в разоблачении человеческой натуры. Он справляется с этим намного лучше сводок криминальных новостей. Его персонажи куда как более объемны и реальны, нежели лица на плоских телеэкранах.

В «Колыбельной» перед нами предстает целая галерея нелицеприятных и пронзительных портретов. Люди малодушные и жестокие, трусливые, глупые, самовлюбленные, алчные и жадные, безразличные… И они среди нас.

Они, уточняет автор, собственно говоря, и есть мы.

Такая позиция, неприглядная, спорная, но последовательная, не добавляет Данихнову популярности и у большинства вызывает реакцию отторжения. Однако сложился у него и свой круг читателей и даже ценителей.

Приведу в завершение цитату из отзыва на «Колыбельную» одного из поклонников творчества Данихнова, чей блог красноречиво называется «Записки жизнерадостного пессимиста»: «Роман отменный. Давно не получал такого удовольствия. Юмор, конечно, черный. И не всем придется по душе, но я смеялся. Впрочем, у меня своеобразное чувство юмора. Меня и тренд └безнадега” сильно веселит»[7].

 

 

Июньский номер журнала “Новый мир” выставлен на сайте “Нового мира” (http://www.nm1925.ru/),  там же для чтения открыты апрельский и майский номера.

 



[1] Сокращенный, смягченный вариант см.: «Новый мир», 2013, № 10.

 

[2] См. также: Галина М. В конце было слово. Фантастика как стилистический эксперимент. — «Новый мир», 2011, № 6.

 

[3] Замечу, что схожее отношение к классикам русской литературы продемонстрировал Пелевин в романе «Бэтман Аполло», причислив к халдеям, помогающим вампирам питаться страстями человеческими, Льва «а спокойствие — это душевная подлость» Толстого. Кстати, кодовое обозначение «M5», вещества, которым питаются вампиры, расшифровывается как эмпатия.

 

[4] Данихнов Владимир. Не гоните волну! — «Если», 2008, № 7.

 

[5] Платонов А. Письмо к жене от 13 февраля 1927 г. Тамбов. — В кн.: Архив А. П. Платонова, М., ИМЛИ РАН, 2009, т. 1.

 

[6] Комраков О. В этом городе сонном балов не бывало. — «Homo Legens», 2014, № 4 <http://homo-legens.ru/2014_4/kritika>.

 

[7] <http://rovego.livejournal.com/3980372.html>.

 

Версия для печати