Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2015, 2

Гамлет в Крыму

стихи

Золотарев Сергей Феликсович родился в 1973 году. Окончил Государственную академию управления им. С. Орджоникидзе. Публиковался в журналах «Арион», «Новая Юность», «Русская Америка» (США), в газете «День литературы». Член Союза писателей России. Автор поэтической книги «Яйцо» (М., 2000). Живет в городе Жуковском.

 

 

 

 

1

 

Хрустят сверчки, просоленные ветром

до ломкой корочки стрекающего звука,

и тают на татарском языке.

 

Степной народ, принадлежащий недрам,

в хожденьях полуострова по мукам

исходит из нужды в солончаке.

 

Под утро опускают в землю неба

слепые коченеющие звезды,

забрасывают комьями росы

 

и глиной воздуха. Единым на потребу

останется наличие погоста

над головой в рассветные часы.

 

 

2

 

Тень возникает внутри камней

первое время как мысль о ней.

 

Время становится Крымским ханством,

не успевая застыть пространством.

 

Кладку причерноморской волны

вольные каменщики вольны

 

выложить криво (сказать по правде,

как и задумал покойный Клавдий),

 

тенью обмазавши валуны.

 

 

3

 

Сметая волны утлою метлой,

уже не ветер, но еще не суфий,

задабривает водною золой

морские розы, сущие в Гурзуфе.

 

Но что в его татарской голове?

Гнездовья шишек как катушки нитей...

Швартуется кораблик в Партените,

и гамлеты безумствуют в траве.

 

 

4

 

Сухофрукты сгружает на борт сухогруза

в санатории им. Фрунзе

отработанная вода.

 

Тень инжира

гораздо точнее, чем гиро-

компас, определяет в пространстве

предлежанье плода.

 

Выбрав в качестве ориентира

прохожденье корнями надира

водной глади

в опущенном взгляде,

голубые бутоны воды в Партените

распускаются утром на нити

умывальников

Розы Саади

в результате партеногенеза

завиваются в женские пряди.

 

Отсыревшие щелкают пьезо-

элементы сверчков в винограде.

 

 

5

 

Луне знакомы с распашонок

и Аю-Даг, и Медвежонок,

залегший в спячку, и залив,

и масло греческих олив.

 

И неужели же не видит

луна что ищет среди мидий

в полночной зыби на молу

Гамлет-паши — Гамлет-оглу?

 

 

6

 

Надев театральную маску безумца

и ласты безумца, в открытое море

безумства во тьме под свои умца-умца

в своем неверморе

принц датский певец надувного матраса

плывет фортинбрасом.

 

 

7

 

Вместо дома писал владение.

Но душой его был пустырь.

И коты несли нототению,

как имущество — в монастырь,

 

дабы освободить от лишнего.

Всюду пахло мочой.

И ходил он с выпуклой линзою,

тьму сгущая перед свечой.

 

 

8—9

 

Лишь море знает, как близки

мне волны, сбрившие виски

и принявшие строгий постриг

чешуек чищеной трески.

 

Из ощущений — груды острых

камней, негромкие следы

вторжения на полуостров

орды

свингующих султанов,

пустынножительство платанов

и быстродействие воды.

 

 

10—11

 

Офелия — с опресноком в душе —

могла бы утонуть на Сиваше,

когда б имела мужество надеяться,

что превратятся в соляной сугроб

ее останки и белогвардейцы

их смелют, оставляя Перекоп.

 

 

12

 

Звездою катится с горы

пустая пробка из коры

ночного дерева Массандра,

в котором горние миры

высверливают дно мансарды.

 

За печкою поет сверчок

про нагревательный бачок,

неделю ждущий установки,

чтоб выступал на подтанцовке

воды пульсирующий зрачок.

 

И волны стелют, как циновки,

у входа свой половичок.

 

А на пожарище Авроры

глядит товарищ прокурора,

как ты выходишь из воды

в чешуйках Синей бороды.

 

 

13

 

Гамлет стоит с обретенной главой Иоанна Предтечи

возле могилы шута.

В Ирода копья мечет.

Вслух обвиняет вечер

в кровосмешении. Говорит: — Неужто

царского рода вода

может разбавить портвейн «Алушта»?

Пробует.

Корка воды тверда.

 

— Хлеб этот горек,

мой бедный Йорик!

Впрочем, акриды и дикий мед

слаще, чем может представить себе историк

вроде меня, но ручной топорик

в корне меняет любой подход.

 

В нашем семействе

возобладала триба

гробокопателей — царский род

скоро поглотит земная рыба,

что на любого червя берет.

 

К уху, как раковину, подносит

череп — и слушает крови шум:

Время срастается, бедный Осип,

кости столетий идут на ум.

 

 

 

14

 

Скала — с расщепленным сознанием

безумного сланца — растет

на водах пивденнобережной Дании

из крымских подвалов, пустот

 

пещерных, из рощи платановой —

прохладой могильных камней,

число увеличив октановое

в истории солнечных дней.

 

 

 

15

 

Волнение моря стихает.

И кажется буря смешной.

Но девять смертей вытекают

из раковины ушной.

 

Черней белены или блуда

в улитку попала вода…

И Гамлет прозрачный, как Хлудов,

стоит, провожая суда.

 

 

16

 

В блестках птичьего гвалта

день уходит на Ялту.

Но кузнечиков бром

растворяется кровью прибалта

лишь часам к четырем.

 

Потому что умрем,

я держу тебя за руки цепче,

чем позволил бы Гамлету в сцене

театральный прием.

 

Мы не станем старьем.

В мыслях датского принца о смерти —

ни кивка о Лаэрте.

 

Лишь вода острием

разрезает конверты с сибирскою язвой.

Да поэт, убивающий разве

что читающих письма о нем.

 

 

17

 

Не рыдай мене, мати,

в немедийном формате!

Я люблю этот призрачный час,

когда души в обхвате

превосходят любого из нас.

 

Когда гибельный выпад в шпагате

попадает не в бровь

и не в глаз, но в отцовские разом объятья.

А сыновья любовь

простирается дальше распятья.

 

 

18

 

Время года есть жительство места.

И не нам умирать со стыда

на конце неприличного жеста

в форме Ласточкина гнезда

 

в сентябре с окончаньем сезона

театрального. Нас убивать

принцу датскому нету резона,

пережившему детскую мать.

 

Да и волны слепые — снаружи

не очистить от скорлупы.

Только пальцами сердца постружно

изнутри шелушатся гробы.

 

 

19

 

Ты сядешь в автобус.

Войдешь в продуваемый всеми ветрами

шекспировский Глобус,

где тени в Орлянку играли.

 

Где Крымские вина,

прокиснув во тьме, искрометную сценку

играют в крови, но

лишь истина люминесцентна.

 

Мерцает на грани.

А море бездарные ставит спектакли.

И только в момент умиранья

стекается в капли,

 

коптящие, как керосинки

в театре, и копотью тени

покрывшие колосники — от крысиной

возни нототений.

 

Что делать с вещами,

подобными этому вздору?

Лишь смерть освещает

искусственным легким дыханье актера.

 

Ты спустишься с пирса,

истратив все средства сценической речи,

сутулые плечи

забытого Фирса

накинешь на плечи.

 

 

20

 

Слепые волны ищут входа

в глухую воду

 

 

Майский номер журнала “Новый мир” выставлен на сайте “Нового мира” (http://www.nm1925.ru/), там же для чтения открыты мартовский и апрельский номера.

 

Версия для печати