Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2015, 12

Диван, диван, диван

стихи

Швабауэр Алексей Владимирович родился в Алма-Ате. В 2001 году окончил Санкт-Петер­бург­ский гуманитарный университет профсоюзов по специальности «искусствоведение». Руководил интернет-проектом по продаже произведений искусства. В 2002 году окончил литературный семинар Ольги Марковой. Участник II поэтического фестиваля «Созыв» (2013), Международного литературного фестиваля «Полифония» (2014). Публиковался на сайте «Полутона», в журналах «TextOnly», «Новая реальность», «Цирк „Олимп”+TV», в газете «Ышшо Одын». Занимается издательской деятельностью. Живет в Алматы. В «Новом мире» публикуется впервые.

 

 

                       

        *   *

          *

 

Ты останавливаешься возле блокпоста.

 

Ты фотографируешь меня

на пленочный аппарат,

провоцируя пограничника

вмешаться,

 

и все бы ничего,

 

если бы это были наши горы,

но таких гор

 

я не встречал ни на одной открытке,

которую без опасений

мог бы отправить твоей маме

c надписью:

 

«С нами все благополучно»,

 

соответствующей

темнеющим фигурам

у перевала

 

на обратной ее стороне.

 

И дрожащий почерк

ничем не выдавал бы

отсутствие средств

 

на покупку пледа

 

(на вершине —

прохладно).

 

Но этот пограничник

смотрит слишком подозрительно,

 

он, кажется, не знает,

что я видел фильм,

 

в котором на том же самом месте

двумя днями ранее

 

он отпустил восвояси

точно такую

же парочку,

 

несмотря на то,

что девушка вела себя

более чем

подозрительно...

 

 

 

        *   *

          *

 

Хокку

бросивших дом

не похоже

на хокку

 

воротившихся

к дому

потом.

 

Там, в дыре, где был дом

твой знакомый,

 

сдуру вырос

неведомый дом.

 

И в него-то,

с разбегу,

с наскоку,

 

в незнакомое

сходу

жилье,

 

ты проносишь

знакомое

хокку,

 

незнакомое

хокку

свое.

 

   

        *   *

          *

 

Гу-Сы

и Сы-Чжеу

 

завершили цикл

пребывания

у старух

 

по превращению

соуса соевого

в пастилу —

 

любимого лакомства

школьницы

из Чжэцзяна.

 

У Сы-Чжеу

получается

вкусная пастила,

 

а у Гу-Сы

наставница

умерла,

 

и с тех пор

непорочная Джи

 

у Сы-Чжеу

гостит постоянно.

 

Наяривает

пастилу

по самые усы

 

тучный

Сы-Чжеу,

 

завидный,

в отличие от

Гу-Сы,

 

когда утром,

попав к нему в дом

без единого

слова,

 

грациозно

ныряет под простыни

чистая Джи,

 

и тяжелый

Су-Чжеу

 

над ступней ее

детской

дрожит

 

и всегда

начинает

с большого…

 

 

        *   *

          *

 

Ты самый лучший человек на свете,

пока тебе не исполнилось

восемнадцать —

 

отцы начинают

редактировать имена дочерей

в твоих телефонных книжках,

 

и вместо Любы-Наташи

только имена суккубов,

и — одно страшнее другого.

 

Ты самый лучший человек на свете,

пока тебе не исполнилось тридцать —

дочери голосят за дверьми,

 

а ты

 

мысленно

продолжаешь перелистывать страницы

телефонной книжки

 

с испугавшим тебя

именем демона в конце

списка,

 

но цепочка на входной группе

надежно

охраняет твой сон.

 

Ты самый лучший человек на свете,

пока тебе не исполнилось

сорок —

 

дочери подросли

 

и торгуют

сладостями

на вокзале,

 

пока у одной из таких

ты не приобретаешь наконец

засахаренный леденец

для своего малыша

 

и, когда всё самое лучшее, что могло с тобой произойти,

уже произошло,

 

краем уха

слышишь,

как тот

 

обращается

к неизвестной тебе

женщине

 

по имени

Люба-Наташа.

 

        *   *

          *

 

В 58-м

Сергей Чудаков,

 

будучи проездом

в одной

из провинций,

 

оставил

дневниковую

заметку:

 

«Горько сожалею о потере».

 

Строчка

не оставляла

шансов

 

быть переведенной

правильно

и понятой

 

барышней из Бристоля,

 

но так завораживала ее слух

и ласкала

 

сочетанием звуков

на неизвестном языке,

 

что, уже по приезде

в сознательном возрасте

в Лондон, та

 

придумала себе

друга,

 

составив его имя

из звуков крайнего слова

строки,

 

изменив ударение,

 

добавив

лишнюю букву, —

 

бристольцы

 

всегда

оставались

 

добропомнящими

чудаками…

 

 

        *   *

          *

 

Новое увлечение для меня —

экстремальная узбекская музыка.

 

Смешно называть ее экстремальной,

тем более считать узбекской,

 

но только так

мне удается сохранить спокойствие

 

при спорах с коллегой-узбеком

на политические темы,

 

когда я киваю ему из-под наушников,

воображая, что в них звучит

экстремальная узбекская музыка, —

 

это меня веселит.

 

Не музыка — нойз

на краю циркуляции бензопилы.

 

Проснешься в деревне

в прохладное утро,

 

а кофейку испить не мешало бы,

но бревна не колоты,

 

тогда и приходит на помощь бензопила,

 

ее звуки

 

скрашивают

утро

одинокого человека.

 

И, хотя:

«Удержание вибрирующего инструмента

продолжительностью более часа

сильно нагружает руки

и чрезвычайно неблагоприятно

сказывается на суставах и кровообращении», —

 

для приготовления кружечки кофе

не так и много

 

чурочек

требуется в итоге…

 

Вес пятнадцати груженных до верху

грузовиков

в моей голове

не отменяет легкости,

с которой

я прослушиваю экстремальную

тему заново

 

в здании с большим мезонином,

в кабинете со светлыми рамами,

 

и в ответ на приглашение коллеги

отобедать

молча киваю

 

и протягиваю ему степлер.

 

 

        *   *

          *

 

Поет колибри за окном.

Я проса ей не дам —

 

между диваном и окном

еще один диван.

 

И, очень страшный и смешной,

еще диван за ним.

 

Когда я вырасту большой

и стану — пантомим,

 

изображу я несмешно,

как страшно было там,

 

где, чтобы выглянуть в окно, —

диван, диван, диван.

 

 

        *   *

          *

 

Когда я был маленьким

и все было маленьким

и Чёрное море

казалось мне маленьким

морем,

 

я топил корабли,

 

я сбивал их торпедами

в веках полуоткрытых,

 

упершись пружинистыми

кулаками

 

в аппарат

бесконечного

неба —

 

в двух-трех

зазевавшихся чаек,

 

а после

кричал:

«Наконец!

 

Восемь из десяти!»

 

И ракушки

вскипали в песке...

 

Это только теперь,

 

когда черное стало

разрушительным, сильным,

большим

 

и торпед

не отыщешь,

 

точней —

 

они рисинки

в ручках

с отломанными

наконечниками —

 

повторение

свиста

не свойственно больше тебе,

 

и про это

 

забудь...

Версия для печати